А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Ну и козел!
— Эй, Бобби, этот кретин назвал тебя козлом.
Я похолодел.
— Кто?
— Вон тот сопляк у двери. В оранжевом свитере.
— Я козел, а?
Я отвел глаза. Я хотел закрыть их, но не закрыл и видел, как ноги Хенли проталкиваются через его свиту по направлению ко мне. Он схватил меня за ухо и потянул к себе, с прикрутом:
— Ты назвал меня козлом?
— Отстань от малыша, Хенли.
По-прежнему крепко держа меня, Бобби велел дворнику катиться колбаской.
— Я задал тебе вопрос, мешок дерьма. Я козел?
— Ты не должен был курить в спортзале. Ой!
— Повтори, что ты сказал, мешок дерьма! Кто мне помешает?
Молчание. Люди вокруг зашевелились. Я был до смерти напуган и пристыжен. У меня не хватало пороху. Весь мир смотрел на меня. Никто не знал, кто я такой, но это не имело значения. Кто бы я ни был, напуган я был здорово. Хенли медленно отрывал мое ухо. Я явственно слышал, как что-то рвется — мышцы отрываются от кости, мягкие перепоночки и волоски, как тончайшие паутинки. Его дружки выстроились полукругом, в восторге от того, что и они тут тоже как бы при деле.
— Слушай меня, дерьмо. — Он шагнул вперед, наступил каблуком на мой кед и всем весом надавил. Я завизжал от пронзившей мое тело боли и заплакал. — Теперь дерьмо плачет. Чего ты плачешь?
Куда делся Винс? Где был мой отец? Мой брат? Мой брат — ха! Даже тогда, в самый разгар этой сцены, я знал, что если Росс и был бы где-то рядом, то хохотал бы до колик в животе.
— Эй, Бобби, тебя ждет Мадлен.
Тут я впервые взглянул на него. Он оказался гораздо ниже, чем я предполагал. Кто такая Мадлен? Он сейчас уйдет?
— Слушай, гаденыш, не попадайся мне больше здесь на глаза, понял? Потому что иначе я выковыряю твои вонючие зенки вот этой штукой. — Он достал из кармана бутылочную открывашку и крепко прижал ее к моему носу. Помню, какая она была теплая. Я кивнул настолько утвердительно, насколько мог, и он оттолкнул меня. Я стукнулся головой о скамейку и рухнул, как камень в воду. Когда я снова поднял глаза, вся шайка уже ушла.
Несколько месяцев после этого я старался прошмыгивать в школу, как тень. Когда я крался там утром, то осматривал каждый коридор, каждый класс, каждый туалет, прежде чем войти или выйти, боясь, что встречу Бобби. Я понимал, что вряд ли он когда-либо зайдет в младшие классы, но не хотел искушать судьбу.
И я никому ничего не сказал, особенно Россу. Ночью мне иногда снилось, как я со всех ног бегу по мягкой резиновой дорожке, а за мной гонится, пританцовывая, гигантская бутылочная открывашка.
Но ничего так и не случилось, и, когда через год Бобби сошелся с Россом, я, впервые увидев их вместе, испытал укол жгучего страха, и только.
Последним унижением было то, что Бобби, придя к нам домой, даже не узнал меня. После слов Росса «а этот маленький засранец — мой младший брат» Бобби лишь улыбнулся и сказал: «Как дела, старик?»
Как дела? Я хотел рассказать ему, нет, я хотел потребовать, чтобы он узнал меня. Меня, тот самый мешок дерьма, который он запугал до полусмерти на долгие месяцы.
Но я промолчал. Позже, когда у меня хватило духу напомнить ему о нашей первой встрече, он щелкнул пальцами, словно забыл купить шнурки:
— Точно, мне твоя физиономия показалась знакомой.
И все.
Естественно, что чем дольше он якшался с Россом, тем больше мне нравился. Юмора ему было не занимать, и, обладая особым чутьем, он умел, как и мой брат, сразу видеть в людях сильные и слабые стороны. Примерно в девяноста процентах случаев он использовал эту свою способность в собственных интересах, но время от времени делал что-нибудь столь необычайно милое, что просто повергал тебя на лопатки.
Незадолго до того, как мне исполнилось тринадцать, мы втроем были в магазине, и я мечтательно заметил, как бы мне хотелось модель авианосца «Форрестол», что стояла на полке. Когда день рождения наступил, Бобби пришел к нам и вручил мне модель в подарочной обертке.
— Старик, блин, ты когда-нибудь пробовал спереть что-нибудь такого размера? Это не так просто!
Я склеивал эту модель тщательнее, чем все другие, и показал ее ему, лишь когда идеально ошкурил и раскрасил. Он одобрительно кивнул и сказал Россу, что я ничего, знаю толк. В тот год Росс подарил мне маленькую резиновую куколку — женщину в купальнике, у которой груди вылезали наружу, если надавить на живот.
Наверное, поначалу мой брат нравился Хенли своей сообразительностью. Школа давалась ему легко, и он часто делал уроки за Бобби, хотя тот был на класс старше.
Но я вовсе не говорю, что это была единственная причина. Когда ему хотелось, мой брат умел не только обаять кого угодно, но и рассмешить. Нет, клоуном он не был, однако среди его многочисленных дарований было тонкое чутье, что вам понравится, а что — нет, а также способность заставить вас хохотать. Поскольку Хенли являлся бесспорным королем старших классов, Росс тщательно осмотрел сцену, прежде чем сделать свой ход. Он решил стать при Бобби придворным шутом. Росс был физически слабее других парней из шайки, зато чертовски находчив. Вскоре тысячи и тысячи малолетних городских хулиганов желали разорвать Росса на кусочки, но, поняв, что он находится под грозным крылом Бобби, оставили его в покое.
Сложись обстоятельства иначе, и кто знает, что могло бы стать с ними обоими. И Бобби, и Росс обладали особым пылом, волшебным даром фокусника — той редкой способностью превращать жестокость в розовые платочки, а доброту — в пустоту.
Они сходились все теснее и теснее, но мои родители не возражали против их дружбы, поскольку, приходя к нам на обед, Бобби вел себя тихо и вежливо. К тому же он словно бы оказывал на Росса хорошее влияние. Дома Росс не проявлял и половины прежнего эгоизма и строптивости. Он не отказался от своей манеры поведения, не стал отзывчив и приветлив, но появились слабые намеки, что в нем, возможно, произошла некая перемена и что он движется в более или менее правильном направлении.
В ночь накануне смерти Росса Бобби спал у нас. Росс был очень возбужден, так как несколько дней назад ему подарили на день рождения дробовик двенадцатого калибра. Мой отец любил стендовую стрельбу и обещал научить нас палить по тарелочкам, когда нам исполнится шестнадцать.
У Бобби были свои ружья, но и он оценил красавец-дробовик. В тот вечер мне было позволено остаться в комнате вместе с ними, даже когда Росс вытащил новые порножурналы, украденные им в кондитерской лавке. Росс и Бобби выкурили почти целую пачку сигарет и несколько часов обсуждали школьных девчонок, разные типы автомобилей и чем Бобби займется, когда закончит школу.
Я спал на пуфике, который раскладывался и становился кроватью. Росс позволил мне и это. Через несколько часов я вдруг проснулся, ощутив на лице что-то густое, теплое и липкое. Росс и Бобби стояли у моей постели, и в смутном свете я увидел, что Росс льет на меня какую-то жидкость из бутылки. Я было открыл рот, чтобы запротестовать, и ощутил тягучую сладость кленового сиропа. К тому времени весь сироп уже был на мне. Ничего не оставалось, как встать и, натыкаясь на мебель, под их смех выскочить из комнаты. Я, как мог, застирал в раковине верхнюю часть пижамы, чтобы мама ничего не узнала, и в темноте принял душ.
Когда наутро я проснулся, мне было жарко и неудобно. Яркое утреннее солнце лилось в окна, стлалось поверх меня, как лишнее одеяло.
Вычистив зубы, я постучал в дверь к Россу. Не дождавшись ответа, я толкнул ее. В комнате брата, как и у меня, была двухъярусная деревянная койка. Я увидел Росса, свесившегося с верхнего яруса и по-деловому беседующего с Бобби, который лежал на спине, заложив руки за голову.
— Чего тебе надо, задница? Еще сиропа?
Бобби поковырял в носу и зевнул. Ночная шутка осталась в прошлом, и пришла пора придумать что-нибудь новенькое.
— Знаешь, Росс, если бы ты смог утащить ружье из дому, можно было бы пойти на реку и пострелять чаек. Терпеть не могу этих долбаных птиц.
Мы жили в полумиле от реки. Туда можно было пойти летом, если больше делать нечего или если удавалось убедить какую-нибудь девицу пойти с тобой «купаться». Вода там была такая коричневая и грязная, что о купании не было и речи: едва расстелив на берегу свои полотенца, вы принимались целоваться.
Чтобы добраться до реки, нужно было перейти железнодорожные пути. Делать это следовало осторожно, высоко поднимая ноги (что наверняка выглядело со стороны очень комично), перешагивая через все сколько-нибудь подозрительное: где-то там внизу таился третий рельс, и всем было известно, что стоит к нему только прикоснуться — и вас в то же мгновение убьет током.
Бобби и Росс и раньше ходили к путям с ружьями, которых у Бобби было предостаточно. Россу, единственному в шайке, хватало духу обстреливать проезжавшие вагоны со скотом. Их ни разу не поймали.
Мои родители тем утром отправились по магазинам, так что вынести ружье из дому не составляло труда. Росс запихнул дробовик в картонную коробку из-под него же, вот и вся маскировка. Они позволили мне тащиться за ними следом, но пригрозили, что, если я хоть полслова проболтаюсь, они меня потом зажарят в масле.
Когда мы спустились на пути, Бобби велел Россу вытащить ружье — он хотел сделать пару выстрелов. Я видел, что Россу хочется выстрелить первым; по его лицу пробежали раздражение и обида. Но они тут же исчезли. Он протянул Бобби ружье вместе с горстью красно-золотистых патронов, которые достал из заднего кармана. У него осталась лишь пустая коробка, и он запустил ею в меня.
Солнце припекало, и я стянул с себя футболку. Когда она оказалась у меня на голове, я услышал первый выстрел и тут же где-то звон разбитого стекла.
— Ну ты даешь, Бобби! Думаешь, попал в станцию? — Голос Росса звучал высоко и испуганно.
— Кол мне в задницу, если я знаю, старик. — Он перезарядил ружье и выстрелил в другую сторону. Зажав руками уши, я уставился в землю. Я уже окаменел, а ведь все только начиналось.
— Росс, малыш, да это же просто прелесть что за ружье! Как врач тебе говорю. Пошли, старик.
Мы шли гуськом в нескольких шагах друг от друга: Бобби, Росс, за ними я. Это очень важно, сейчас вы поймете почему. Бобби нес ружье, прижав его к боку и повернув стволом в землю. Я видел это краем глаза. Оно было матово-синее, а рельсы у нас под ногами горели серебром, когда мы осторожно перешагивали через них. Свет вокруг слепил глаза, и я зажмурился. Больше всего на свете мне хотелось оказаться дома. Что они теперь затеют? А что, если им опять взбредет в голову что-нибудь глупое и жестокое вроде стрельбы по коровам, когда они медленно покатят мимо в этих крытых шифером красно-коричневых вагонах, так и так курсом на скотобойню? Я уже ненавидел это ружье, ненавидел свой страх, ненавидел своего брата и его друга. Но они никогда, никогда не узнают этого.
Мы шли нога в ногу. Потом Росс споткнулся обо что-то и упал ничком. Я услышал сердитое жужжание, словно от лодочного мотора, и шум гравия, выплеснувшегося из-под кеда моего брата. Плечом Росс коснулся третьего рельса, и его шея неестественно выгнулась. Послышались громкий гул, резкое шипение и хлопок. Его лицо искажалось все шире, и шире, и шире в невозможную, неисправимую улыбку.
Глава третья
Зачем я вру? Почему обхожу в этой истории столь существенную часть? Да и какое это теперь имеет значение? Ладно. Прежде чем продолжить, вот вам тот кусок головоломки, который я прятал за спиной.
У Бобби была старшая сестра по имени Ли. В свои восемнадцать она была самой сногсшибательной девушкой, какую вы только можете себе вообразить. К тому времени, как Росс и Бобби тесно подружились, она уже несколько лет как закончила школу, но люди по-прежнему судачили о ней, потому что она была действительно потрясающей девушкой.
Она была капитаном болельщиц, членом Клуба бодрости и Клуба гурманов. Я выучил это наизусть, потому что у Росса был школьный ежегодник за тот год, когда она закончила школу, и, как это часто бывает с самыми хорошенькими девушками, казалось, что ее лицо было на каждой второй странице: вот она кувыркается колесом, вот ее коронуют как королеву выпускного бала, вот она ослепительно улыбается вам из-за охапки книг. Сколько раз я пожирал глазами эти фотографии? Сотни? Тысячи? Множество.
Тогда я еще не понимал, что часть ее особой ауры имела чувственную природу. Я не знал, была ли она «легкодоступной», поскольку насчет этого я мог положиться лишь на Росса, который заявлял, что имел ее миллион раз, но даже самые невинные из тех фотографий издавали аромат сексуальности столь же сильный, как запах свежеиспеченного хлеба.
Подарком Росса на мой двенадцатый день рождения был урок мастурбации, к которому прилагался экземпляр журнала «Джент» трехмесячной давности. Но с самого начала я мог достигнуть оргазма, только думая о реальных женщинах. Эти журнальные красотки с их грудями-дирижаблями и лицами фурий скорее пугали меня, чем возбуждали. Нет, моему представлению о сексуальном исступлении скорее соответствовала фотография Ли Хенли, где она прыгает, подбадривая футбольную команду, а фотограф как-то умудрился поймать на взлете восхитительный краешек ее трусиков.
Впрочем, я влюбился в нее задолго до того, как научился таким образом баловаться, и когда я первый раз воспользовался ею в своих фантазиях как женщиной, то ощутил себя развратником, зная, что хоть я ни разу не сказал ей и пары слов, а каким-то образом поступил с ней нехорошо. Но это чувство вины прожило недолго, поскольку мой двенадцатилетний член стремился в дело, и потому я продолжал насиловать ее изображение голодными глазами, а себя самого — трясущейся от нетерпения рукой.
Иногда я полностью покидал реальный мир и, глядя в потолок и ощущая, как мое тело врывается в стратосферу начинал снова и снова выкрикивать ее имя. Ли Хенли! О! Ли-и-и-и! Х отя я старался заниматься этим, только когда был уверен, что дома никого нет, как-то раз я поленился проверить, и оплошность оказалась катастрофической.
Стянув до колен бермуды и уютно пристроив на груди школьный альбом, я начал петь мою песню к Ли, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге возник Росс.
— Ага, попался! Ли Хенли, да? Ты дрочишь на Ли Хенли? Погоди, малыш, вот узнает Бобби! Он тебя на фарш порубит. Эй, что это у тебя? Мой альбом! Отдай! — Он выхватил его у меня из рук и посмотрел на фотографию. — Черт, ну погоди, я все скажу Бобби. Да, не хотел бы я оказаться на твоем месте! — Лицо его выражало полный триумф.
С этого момента начались насмешки и мучительства, продолжавшиеся больше года. В ту ночь, стянув с кровати покрывало, я нашел у себя на подушке фотографию — изуродованное тело на поле боя и равнодушно взирающий на него солдат. Красными чернилами на солдате было написано «Бобби», а трупом был я.
И было еще много всякого в таком же духе, но самыми страшными моментами были те, когда Росс небрежно говорил Бобби:
— Хочешь узнать, чем занимается мой братец? Ни стыда, ни совести у этого гаденыша! — Глядя прямо на меня, с сияющим лицом, он делал тысячелетнюю паузу, отчего мне хотелось оказаться где-нибудь на Суматре, или умереть, или и то и другое. В конце концов, он всегда говорил: «Ковыряет в носу» — или что-нибудь равно низкое и правдивое, но ничего сравнимого с «этим», и я снова мог вздохнуть спокойно.
Мучительство шло циклами. Иногда я питал надежды, что он забыл. Но, как влетающая в окно летучая мышь, он вдруг снова был тут как тут, через несколько дней или недель, и одним небрежным словом заставлял меня корчиться и извиваться. Когда мы оставались наедине, он говорил мне о том, какая я мразь, раз дрочу на сестру его друга. И говорил так убедительно, будто разгневанный и неумолимый священнослужитель.
Вероятно, из-за того, что мучения усилились, образ трусиков Ли Хенли сделался для меня самой эротичной вещью в мире и они стали единственным предметом моих фантазий. Я мастурбировал в любое время дня; самым апогеем, пожалуй, был момент, когда я кончил, сидя с невозмутимым видом в школьном актовом зале, где индеец чероки демонстрировал воинственные танцы своего племени.
Я был дурак. Я отдавал Россу свои карманные деньги, выполнял за него работу по дому, приносил леденцы или чипсы, стоило ему лишь щелкнуть пальцами. Однажды я осознал, что мои усердные занятия вовсе не унижают Ли, а скорее это, наоборот, вроде комплимента, но когда я попытался объяснить это Россу, он закрыл глаза и только отмахнулся, как от мухи.
А на самом деле в день его смерти произошло вот что: когда мы вместе переходили железнодорожные пути, в Россе разгорелась злоба на Бобби за то, что тот отобрал у него ружье, и на полпути к другой платформе он как бы невзначай спросил друга, сколько раз в неделю тот мастурбирует.
— Не знаю. Пожалуй, каждый день. То есть, если никакой девчонки не подвернется. А что? Ты-то сам как?
Мой брат повысил голос:
— Примерно так же. А ты представляешь кого-то, когда занимаешься этим?
Мое лицо окаменело, и я чуть не остановился.
— Конечно, а ты как думал? До ста, что ли, считаю? Да что с тобой, Росс? Ты что, извращенец?
— Не, просто вспомнилось. Знаешь, о ком думает Джо, когда наяривает?
— Джо? Ты уже осваиваешь это дело, старик? Позор! Знаешь, сколько мне было, когда я начал? Года три! — Он рассмеялся.
Я лишь смотрел себе под ноги. Я знал, что грядет, — Росс собирался приоткрыть дверь к моей чернейшей тайне и я ничего не мог поделать.
— Ладно, ну так вываливай. О ком ты думаешь, Джо? О Сюзанне Плешетт?
Прежде чем Росс успел ответить, раздался пронзительный гудок поезда. И в этот момент я сделал то, чего никогда раньше не делал: с криком «не смей!» со всей силы толкнул Росса. Упаси меня бог, я так перепутался его ответа, что совершенно позабыл, где мы находимся.
— Эй, Росс, поезд! — Не глядя на нас, Бобби перескочил на другую сторону путей. Мой брат упал. А я стоял и смотрел. Вот так.
Глава четвертая
Я был так потрясен случившимся, что не мог вымолвить ни слова. И через несколько дней я все еще боялся говорить. К счастью, в глазах людей (включая Бобби, который подтвердил, что, видимо, Росс споткнулся, испугавшись гудка) это был просто несчастный случай.
Маму это свело с ума.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18