А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— О, они весьма личного характера.
— Согласен, но иметь дело с бригадой заложников тоже носит личностный характер.
— Это я понимаю. Но не понимаю другого: чем и как связаны мои интимные затруднения с...
— Знаете, — сказал Гудмэн, — я недавно беседовал с детективом, проработавшим десять лет в бригаде по борьбе с наркотиками. Порой приходится беседовать с людьми весь день. В этом ремесле запас прочности подвергается огромному давлению. И это понятно: стрессы, без конца стрессы. Если начальнику отделения и мне удается продержать хорошего «говоруна» на посту несколько месяцев, это, поверьте, очень большой срок. Как ни крути, детектив, которому приходится «убалтывать» наркодилеров, их люто ненавидит. Он их всех в гробу видит. Вот я и спросил такого: что он будет делать, доведись ему иметь дело с наркодилером, который вдобавок захватил заложников. Он сказал, что попытается спасти их от смерти. Я полюбопытствовал: кто, на его взгляд, важнее — заложники или «наркоша». Он ответил, что заложники... Убил бы он «наркоту», чтобы освободить захваченных? Да, сказал он, не колеблясь, убил бы... И вот тогда я заявил ему без обиняков, что он для работы в такси бригаде не годится.
Эйлин посмотрела на Гудмэна.
— Так с какими же именно личными проблемами вы боретесь? — спросил он.
Она пришла в замешательство.
— Если вы не хотите отвечать...
— В ту ночь, когда я убила Бобби... Так звали того парня, Бобби Уилсон. Так вот, в ту ночь, когда я его застрелила, меня подстраховывали двое коллег. Но мой друг...
— Это он — «личная проблема»? Ваш друг?
— Да.
— Пожалуйста, объясните чуть подробнее.
— Он вбил себе в голову, что если бы он меня подстраховал, то результат операции...
— Подстраховал?
— Он полицейский. Простите, я должна была сразу сказать об этом. Он детектив из Восемьдесят седьмого.
— Как его зовут?
— А зачем вам это знать?
— Да просто так.
— Словом, он почти сразу же самовольно подключился к той операции, получилась путаница, я лишилась своих ангелов-хранителей, и таким образом мы оказались один на один с Бобби. И его ножом, разумеется.
— И вы убили Бобби.
— Да, он оказался в слишком опасной близости.
— Вы ставите это в вину вашему другу?
— Вот над этой проблемой мы как раз и бьемся.
— Вы и доктор Левковиц?
— Да.
— А если исключить Левковиц? Скажем так: вы и ваш друг. Вы с ним это обсуждаете?
— Я не виделась с ним с тех пор, когда начала проходить курс психотерапии.
— Ну и как он к этому относится?
— А мне на это в высшей степени наплевать.
— Так, так...
— Ведь иду ко дну-то я.
— Так, так...
Некоторое время они молчали, затем Эйлин сказала:
— Конец допроса. Так?..
* * *
Они нашли письма в шкатулке для драгоценностей на туалетном столике убитой.
К тому времени уже было установлено — благодаря водительским правам, обнаруженным в сумочке на столе в прихожей, — что убитую звали Сьюзен Брауэр и что ее возраст — двадцать два года. На фотографии на водительских правах была запечатлена улыбчивая блондинка, лицо без признаков косметики, взгляд устремлен прямо в объектив. Голубая наклейка на правах свидетельствовала об ограничении езды: Сьюзен Брауэр разрешалось водить машину только в очках с корригирующими стеклами... Пока медэксперт находился еще в квартире, детективы спросили, носила ли жертва контактные линзы. Эксперт ответил, что не носила.
Шкатулка, где хранились письма, представляла собой изделие ручной работы, выполненное из красной кожи с орнаментом. Это был как раз тот вожделенный предмет, на который обычно взломщики набрасываются как мухи на мед. Впрочем, на этот раз потенциальный взломщик был бы разочарован, ибо на дне шкатулки лежали всего-навсего письма в конвертах, перевязанные бледно-голубой сатиновой ленточкой. Всего было двадцать два письма, положенных в хронологическом порядке; первое датировано одиннадцатым июня текущего года, последнее — от двенадцатого июля. Все были написаны от руки, и каждое начиналось приветствием «дорогой Сьюзен». Ни одно из писем не было подписано. И все — эротического содержания.
Писал их, без сомнения, мужчина. В каждом письме, — нетрудно было установить, что в среднем они посылались почти ежедневно, — корреспондент очень красочно и откровенно описывал действия, которые он намеревался предпринять по отношению к Сьюзен:
"...Притиснутый к тебе в переполненной кабине лифта... В то время как твоя юбка задрана и завернута за пояс... И ты — голая под юбкой, а мои руки жадно тискают твои..."
Так же живописались действия, которые можно было ожидать от Сьюзен:
«...Ты оседлаю меня и смотришь в зеркало... А потом я хочу, чтобы ты, как поршень, съехала вниз...»
Когда сыщики читали это, создавалось впечатление, что Сьюзен отвечала на каждое из писем и ее послания были того же содержания; правда, уточнялась ее реакция на его запросы:
«...Когда ты говоришь, что хочешь привязать меня к кровати и хочешь, чтобы я умолял тебя притронуться ко мне, ты, конечно, имеешь в виду...»
Уровни эротических грез отправителя и адресата весьма живо перекликались между собой. Более того, не вызывало сомнения, что это не просто неосуществленные фантастические грезы. Парочка действительно проделывала все, что собиралась проделать, притом с поразительной устремленностью и частотой.
«...В четверг, когда ты распахнула кимоно и стояла в черном кружевном белье, которое я тебе подарил, ты, о ты — ноги слегка расставлены, тугие подвязки на твоих...»
«...Но потом, в пятницу, когда ты наклоняюсь, предлагая себя, я подумал, насладилась ли ты в полной мере...»
«...Как часто я проделывал это сам с собой... Но вот когда в понедельник ты рассказала, как делаешь это в ванной, а воздушные пузырьки пенятся вокруг, когда ты нащупываешь рукой под попкой твою...»
«...Знаю тебя уже столько времени после Нового года и все-таки все время думаю о тебе. Я виделся с тобой вчера, увижу тебя снова завтра... Да. И все-таки пытка — ходить скрючившись, чтобы никто не заметил горб, выросший на брюках над библейским местом...»
Этим письмам, казалось, не было конца. Хоть и насчитывалось их всего двадцать два.
Последнее, пожалуй, было самым красноречивым. В частности, по той причине, что, плывя на всех парусах в привычной эротической стратосфере, оно каким-то образом снижалось до уровня земных делишек.
"Моя дорогая Сьюзен,
я понимаю твое нетерпение, связанное с тем обстоятельством, что длится уже нескончаемое время, а проволочки с твоим вселением в новое гнездышко все продолжаются. Поверь, я сам чувствую себя неуютно, когда приходится поздней ночью разыскивать такси в районе с дурной славой: мрак, ни одного полисмена, брр... О, сколь счастлив я оказался бы, поселись ты где-нибудь в центре города, поближе к моей конторе, в безопасном благополучном районе, в шикарной обстановке, которую я тебе обещал.
Но, заклинаю тебя, не восприми отсрочку как знак моего бездушия или перемены отношения к тебе. И пожалуйста, наберись терпения, не становись забывчивой. Мне ненавистна мысль о потере теперешнего жилья, об утрате драгоценного времени, которое может пройти, пока не освободится новое. Ведь меня заверили, что это должно произойти со дня на день. Я обеспечу твою возможность платить наличными по всем счетам, но, умоляю, оплачивай аренду житья без промедления. Ты не можешь рисковать с просрочкой платежей.
Хожу на почту каждый день, но в моем ящике — ничего от Сьюзен. Маленькая Сью стесняется или боится написать мне? Или стала безразлична? Сама мысль об этом мне ненавистна. А может, сладкая Сью хочет напомнить мне таким образом, что она принадлежит мне? Думается, что мне придется наказать тебя в следующий сладкий миг нашего свидания. Представляю, как полоясу тебя на свои колени, стяну с тебя трусики и отшлепаю, да так, что щечки порозовеют, а я буду наблюдать, как вздрагивает твой задик под шлепками, и упиваться твоими стонами..."
И это письмо не было подписано.
Позор, да и только: замедление в их работе...
Часы в «дежурке» свидетельствовали, что через двенадцать минут наступит полночь. «Кладбищенскую смену» только что отпустили, и Хейз переругивался с Бобом О'Брайеном, который никак не желал сообщить Карелле о звонке.
Боб в ответ сказал:
— Тебе все равно околачиваться где-то поблизости и, как бы между прочим, ты можешь сделать это, даже несмотря на то, что рабочее время уже кончилось. Если, — твердил он, — сестра говорила с тобой, значит, именно ты и должен все передать Стиву.
На что Хейз заявил, что у него срочное задание и как, мол, О'Брайен думает, следует ему, Хейзу, поступить: оставить Карелле записку на письменном столе?.. «Срочное задание» состояло в том, что он должен был встретиться с детективом третьего класса Энни Роулз, которая купила ему красные носки. Они были сейчас как раз на нем и прекрасно гармонировали как с шевелюрой, так и с галстуком, который также был в данный момент на нем. Кроме того, белая рубашка — в тон седой пряди волос над левым виском. Хейз был экипирован в соответствии с летней жарой: голубой блейзер из легкой ткани «тропикл», брюки из той же ткани (правда — серые), как уже говорилось, красный галстук и подарок Энни — красные носки.
На календаре — 17 июля, вторничная ночь, температура воздуха за стенами «дежурки» — восемьдесят шесть градусов по Фаренгейту, по подсчетам Хейза — тридцать градусов по Цельсию, а это, как ни считай, страшная жара. Хейз ненавидел лето. В особенности он ненавидел это лето, потому что, как ему казалось, началось оно уже в мае и до сих пор стояло на дворе; каждый день тропическая температура дополнялась отупляющей влажностью, и все это вместе превращало человека в какую-то слякоть.
— Неужели ты не можешь оказать мне одну простую услугу? — спросил Хейз.
— О, это не такая уж простая услуга, — отозвался О'Брайен. — Подобная штука травмирует человека, даже если происходит только раз в жизни. Неужели ты этого не знаешь?
— Нет, — сознался Хейз. — Я этого не знал.
— Так вот, — продолжал О'Брайен, — у меня здесь в участке репутация коллекционера всяких неудач.
— Откуда это у тебя такие мысли? — спросил Хейз.
— А оттуда: я то и дело попадаю в перестрелки. Хуже того, в этом смысле я просто чемпион.
— Ну это же смешно, — неуверенно отозвался Хейз.
— И вот приходишь ты, — продолжал О'Брайен, — и начинаешь канючить, просить, чтобы я выложил Стиву страшную весть. И что он подумает? Он подумает так: ага, вот тот самый невезунчик, зараза, от которого я и подцеплю невезение.
— Стив так не подумает, — сказал Хейз.
— О чем это я не подумаю? — спросил входивший в комнату Карелла, минуя вращающуюся рогатку дверей «дежурки» и снимая куртку. Вслед за ним шел Браун. У обоих был подавленный вид.
— Так о чем я не подумаю? — переспросил Карелла.
О'Брайен и Хейз молча уставились на него.
— В чем дело? — спросил Карелла.
Оба не проронили ни слова.
— Коттон? — начал Карелла. — Боб? В чем дело?
— Стив...
— Ну, Стив. Что дальше?
— Поверь, мне страшно это сказать тебе, но...
— Но — что, что, Боб?
— Твоя сестра недавно звонила, — вымолвил наконец О'Брайен.
— Твой отец умер, — сказал Хейз.
Карелла посмотрел на него ничего не выражающими глазами. Потом кивнул.
— Где она? — спросил Карелла.
— В доме твоей матери.
Стив прошел к телефону и набрал номер. Сестра сняла трубку после третьего звонка.
— Анджела, это Стив.
Она плакала, это было заметно по голосу.
— Мы только что приехали из клиники, — выговорила она сквозь слезы.
— Что произошло? — спросил он. — Сердце?
— Нет, Стив, не сердце.
— А что?
— Мы были там на опознании.
Какое-то время он ничего не мог сообразить.
— Что ты имеешь в виду? — наконец спросил он.
— Мы должны были опознать тело.
— Но почему, Бог мой?! Анджела! Что случилось?
— Его убили.
— Убили? Ничего не понимаю...
— Убили в пекарне.
— Не может быть.
— Стив...
— Господи, что?
— Вошли двое. Папа был один. Они очистили кассу...
— Анджела, не говори мне об этом, пожалуйста...
— Извини, — сказала она и громко заплакала.
— Боже, Боже... Кто там? Ну, кто там, в этом... Кто работает в Сорок пятом? Это же Сорок пятый? Ведь так? В районе Сорок пятого? Эй, кто знает, кто работает в Сорок пятом?.. Анджела! — сказал он в трубку. — Ласточка, они сделали ему больно? Я хочу сказать... Они заставили его страдать?.. Да или нет, Анджела? О Боже, Анджела... О Боже, Боже, Боже...
Он отнял трубку от рта, прижал ее к груди; слезы текли по лицу, тело сотрясалось от рыданий.
— Стив, с тобой все в порядке? — встревоженно звучал приглушенный голос сестры в трубке, прижатой к рубашке. — Стив! Стив! Стив!
Она повторяла это снова и снова. До тех пор, пока он не вернул трубку в исходное положение и не сказал, все еще плача:
— Что ты говоришь, сладость моя? Это ты?
— Да, Стив.
— Скажи маме, что я сейчас приеду.
— Рули осторожнее.
— А Тедди ты сообщила?
— Она уже едет.
— Томми с тобой?
— Нет, мы были одни, мама и я.
— Как, как? Где Томми?
— Не знаю. Пожалуйста, поторопись, — сказала она и повесила трубку.
Глава 2
Два детектива из 45-го — это в Риверхеде — испытывали определенную неловкость от разговора с коллегой-инспектором, чей отец был убит. Никто из них не был знаком с Кареллой: 87-й участок был далеко от их района. К тому же оба они были чернокожие, а по всем данным выходило, что двое ограбивших пекарню Тони Кареллы, а потом и убивших его, тоже были чернокожими.
Ни один из этих полицейских понятия не имел, как вообще Карелла относится к их братии в целом, но убийцы были чернокожими не в теории, а на практике. И, учитывая, что расовые отношения в этом городе день ото дня принимали все более истерические формы, два черных полисмена из Риверхеда чувствовали под ногами опасную зыбкость. Карелла был профессионалом, да, это так; поэтому они знали, что смогут в полной безопасности проскочить сквозь рифы ненужных дурацких вопросов. В свою очередь, он знал, что именно они предпримут, чтобы установить убийцу его отца. Не было необходимости растолковывать ему рутинные подходы к делу, шаг за шагом, как это пришлось бы делать, столкнись они с непосвященными в их ремесло.
Старшего из двоих полицейских звали Чарли Бент, он был детективом второго класса. На нем была спортивная куртка, джинсы и рубашка с открытым воротом. От взгляда Кареллы не ускользнула наплечная кобура на правом боку. «Скорее всего, он левша», — подумал Карелла. Бент говорил спокойно, размеренно и тихо, то ли потому, что был по натуре не очень разговорчив, то ли потому, что дело происходило в траурном зале.
Второй полицейский был рангом ниже, его повысили всего месяц назад, о чем он сообщил при разговоре с Кареллой. Это тоже был здоровяк, хотя не такой широкоплечий, как Бент. Звали его Рэнди, Рэнди Уэйд, сокращенно от «Рэнделл», а не «Рэндолф». Лицо обезображено оспинками, а над левым глазом проходит застарелый ножевой шрам... У него был сердитый вид, словно его вызвали на дежурство субботней ночью, но был вторник, 10 часов утра. Они находились в похоронном бюро братьев Лоретти на Вандермеер-Хилл, поэтому Рэнди тоже изъяснялся полушепотом, как и все остальные. Оба говорили елейными голосами, расхаживая на цыпочках вокруг Кареллы. Оба могли только догадываться, был ли он таким же нетерпимым в расовом вопросе, как большинство белых в этом городе, но что не вызывало сомнения, так это то, что его отец был убит именно двумя чернокожими из их племени. И не важно, был ли сам покойный расовым фанатиком или нет. Три детектива находились в фойе, разделявшем левое и правое крылья офиса. Отец Кареллы лежал в гробу в часовне "А" в восточном крыле.
В траурном зале стояла тишина.
Карелле припомнилось, что, когда еще был ребенком, сестра его отца попала под автомобиль. Его тетя Кэти. Умерла на месте происшествия. Карелла очень ее любил. Тогда ее положили здесь же, в одной из часовен, но в западном крыле.
Когда умерла тетя Кэти, в семье еще живы были очень пожилые люди, которые приехали с Другой Стороны Света, как приезжие обычно называли Европу. Некоторые из них не могли связать по-английски и двух слов. Мать Кареллы, а порой и отец подсмеивались над ломаным английским своих родственников — правда, не часто, потому что у самих их «новый» язык с головой выдавал приезжих, воспитанных в иммигрантском доме. И уж конечно, никто не смеялся, когда тетя Кэти лежала здесь, в этом тихом доме. Ей было всего двадцать семь лет, когда автомобиль сбил ее. Насмерть.
Правда, Карелла никогда не забывал, как причитали женщины. Эти причитания были куда страшнее, чем то, что его дорогая тетя Кэти, такая молоденькая, лежала в гробу, в западном крыле ритуального здания.
Сегодня не было слышно причитаний. Европейские рельсы стали американскими, а американки не причитают. Сегодня была лишь специфическая сумятица вокруг смерти в этом безмолвном доме, где два черных полисмена на цыпочках осторожно кружили вокруг белого полисмена, потому что его отца убили чернокожие, такие же, как они.
— Этот свидетель кажется надежным, — тихо произнес Бент. — Мы ему показали...
— Когда он видел этих двоих? — перебил Карелла.
— Выбегая, — уточнил Уэйд.
— Он был в соседнем винном магазине. Ему показалось, что он услышал выстрелы, а когда обернулся, увидел тех двоих...
— В котором часу?
— Примерно в половине десятого. Ваша сестра сказала, что отец иногда подолгу задерживался на работе.
— Да, — подтвердил Карелла.
— Один, — вставил Бент.
— Да, — сказал Карелла. — Пек булочки.
— Как бы там ни было, — добавил Уэйд, — он видел их отчетливо, как днем, под светом уличного фонаря.
— Они садились в машину?
— Нет. На своих двоих.
— Околачивались, видать, вокруг, мы так думаем, в поисках добычи.
— И решили остановиться на моем отце, так?
— Ну, знаете, — сочувственно проговорил Бент, покачав головой. — Всякое бывает. Сейчас мы заставили свидетеля просматривать все фотографии в картотеках, а художник составляет словесный портрет. Может быть, так или иначе, но мы выйдем на результативную идентификацию.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30