Шклярский Альфред - Приключения Томека Вильмовского - 3. Томек на тропе войны - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На этой странице выложена электронная книга Гологор автора, которого зовут Бородин Леонид Иванович. В электроннной библиотеке zhuk-book.ru можно скачать бесплатно книгу Гологор или читать онлайн книгу Бородин Леонид Иванович - Гологор без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Гологор равен 109.54 KB

Гологор - Бородин Леонид Иванович => скачать бесплатно электронную книгу



Бородин Леонид
Гологор
Леонид Бородин
Гологор
СЕРГЕЙ
Туман превращал деревья в призраки. Туман пожирал тропу на двадцать шагов, а на поворотах еще ближе. Туман крался сзади и заметал следы. Туман нависал над головой мокрыми лохмотьями. Туман был реальностью, остальное все, что виделось и проглядывалось, было бессмысленным, блудливой фантазией. Неживое изменяло формы и оживало судорогами подражания: колыхалось, трепета-ло, корчилось, исчезало и появлялось. Живое в бессмысленности движений казалось мертвым.
Мысли не было. Был автоматизм, облегчающий и успокаивающий. Мысли быть не должно, иначе пришлось бы изворачиваться под вопросом: зачем он это делает? Зачем в дождь и туман по скользкой тропе тащит на руках умирающую собаку? Зачем мучает ее? Ведь от каждого его неровного шага собака не просто взвизгивает, она вскрикивает по-человечески, то есть так, когда говорят, что, мол, нечеловеческим голосом кричит кто-то. У всего живого крики боли одинаковы. Их никогда не спутаешь. И только черствое сердце не дрогнет, услышав голос боли.
Собака вскрикивала даже тогда, когда руки его, казалось, вообще омертвели в бережливости и нежности. У собаки был перебит позвоночник, и она не смогла умереть сразу. Может быть, она и хотела бы умереть, но не умела этого сделать. Обезумевшие от боли глаза ее справедливо корили хозяина за бездействие, в нерешительности, они удивлялись, глаза собачьи, привыкшие к всемогуществу человека, удивлялись беспомощности и неловкости его движений, голосу, дрожащему хрипотой, глазам, утратившим твердость и власть.
Собаку надо было добить. Но целый день Сергей не решался этого сделать. Ее пришлось бы где-то закопать, это было бы все равно рядом с зимовьем, а Сергей не мог себе представить, как он будет жить рядом с этой могилой. Другого жилья у него не было. На всем белом свете не было у него другой крыши. Он убежал так далеко и так долго бежал, что дальше бежать было некуда. Еще потому, что земля кругла и побег лишь до известной степени есть побег, но он однажды может обернуться возвращением, как все возвращается на круги своя...
С двух часов из распадка потянул туман, заморосил дождь, и осенний день как бельма на глаза натянул, скис, опух серостью, разбух сыростью и начал поспешно свертываться в сумерки.
В пять часов Сергей закинул ружье за спину, взял на руки собаку и пошел. Тропу знал, как слепой провинциального городка знает дорогу к пивному ларьку. Туман не был помехой. Туман был декорацией. Туман был тональностью, на которую настроилось сознание. Протяжные, нелепые диссонансы: чавканье слякоти под ногами, визги собаки, шорох дождя и его голос-слова, что вырывались сами и прослушивались им же словно со стороны: "Терпи, дружище! Еще немного!.. Теперь уже близко... Больно, да? Ну, терпи, терпи..." И где-то далеко, у самого днища мозгов - стыд. Зачем мучить собаку? Она ведь заслужила, чтобы умереть по желанию своему, а не по его желанию, которое было до этого дня законом для собаки.
Но шел. Мокрый. Вода падала сверху из тумана, падала на плечи, локти и колени с деревьев и кустарника, что нависали над тропой, с промокших брюк вода стекала в сапоги, с шеи - на спину и грудь. И он уже не шел, а плыл с собакой на руках и ресницы лишь чуть-чуть поднимал, чтобы не пройти нужное место. Какое место? Никакого места не было. Он обманывал собаку, когда говорил ей, что знает место, где ей будет хорошо. Собаке везде будет хорошо, где не будет боли. Он тоже не хотел боли. Он хотел, чтобы ее было меньше, и потому уносил собаку от зимовья.
Подъем кончался. И если подниматься было мало смысла, то спускаться дальше вообще смысла не было. Он сделал несколько шагов в сторону от тропы в туман, хотел остановиться, но остановился, лишь когда тропа начисто исчезла в тумане. Встал на колени и, согнувшись, положил собаку на мокрую траву. Собака вскрикнула, заскулила. С трудом вытащил из-за спины топор и, не снимая ружья, начал рубить раскисшую землю. Яма сразу же заполнялась водой, он вычерпывал ее руками и рыл глубже, до тех пор, пока хватило рук. Потом поднялся, снял ружье. Собака не глядела на него, она вся ушла в себя, в свою боль, дрожала от сырости и холода...
Погладить на прощанье не рискнул, боялся причинить лишнюю боль. И вообще не позволил себе сантиментов. Когда стрелял, глаза не закрывал. Дождался, когда утихнут последние судороги, взял на руки так же бережно, как живую, и опустил в могилу, которая уже наполовину заполнилась водой, так что только шерсть на боку да ухо виднелись... Закидывал руками. Земли не хватило, и он накидал топором бугорок дерна...
Дождь усилился и прибил туман, но видимость не улучшилась. Были уже настоящие сумерки. Где-то за соседней гривой погрохатывало. Он вышел на тропу, и не оказалось сил возвратиться в пустое, нетопленное зимовье. Потому пошел дальше вниз по тропе, к Селиванову, хитроватому, проворному мужичку, удачливому охотнику и забулдыге. Не думал о том, что пути добрых семь километров. Ниточки не было на нем сухой, но холода не чувствовал, и только сапоги отяжелели. Разуться и вылить воду было лень...
Селиванова он раньше недолюбливал, но сейчас ему нужна была живая душа, и даже не для общения - для присутствия...
Подумать только! Он всегда гордился тем, что знал цену одиночеству. Собаку в счет не принимал. Но вот нет ее, и жутко, и муторно, и бессмысленно стало само одиночество. Именно теперь, когда не стало собаки!
Когда уходила Татьяна, была боль, была обида, было предчувствие пустоты, но пустоты не было. Он проводил Татьяну до тракта, и когда она уже села в кабину попутной машины, и когда машина уже тронулась, он все еще чего-то ждал и стоял, как вкопанный, на обочине. Действительно, машина вдруг остановилась, и он бросился к ней. Татьяна высунулась из кабины и прокричала ему: "Там, на чердаке... черничное варенье в банке..."
Машина снова рванулась и словно переехала его всеми четырьмя колесами. Он стоял и хохотал на середине дороги, но поймал себя на театральности, сплюнул, зачем-то снял ружье и шарахнул в облако из обоих стволов.
Так хоронил любовь. Вспомнив сейчас об этом, он остановился, снял ружье, взвел бойки. Выстрелил только один ствол. Во втором была гильза. Так хоронил друга.
Не может современный, образованный человек жить без театральности. Не может он просто смотреть на мир, чтобы при этом одним глазком не коситься на самого себя. А видеть себя хочется в достоинстве, в соответствии с запросами духа, на уровне мировых стандартов мужественности и самообладания. А где ж набраться хотя бы этого самого самообладания до мирового стандарта, если уходит женщина, которая нужна, гибнет собака, без которой в тайге вообще делать нечего...
Боль от ухода Татьяны стихла, ушла вовнутрь, превратилась в ноющее беспокойство. Ощущение пустоты усилилось. Но пустоты не было. Через два дня свалившейся вершиной сухостоя собаке переломило позвоночник. И вот он один. И пустота. Вспомнил притчу, в которой чудак ел одно блюдо за другим и все не чувствовал сытости. Но вот съел бублик и наелся. И подумал, что надо было сразу съесть бублик - и сразу был бы сыт.
У него получается так же. Смерть собаки сломала его, когда уход жены лишь согнул.
Один! Один среди дождя и диссонансов непогоды, один живой в центре безбрежного, бездушного космоса. Но в хаосе мудрого смысла природы он один здесь без смысла и назначения. Один!
Впрочем, уже не один. Внизу огонек. Окошко зимовья Селиванова. Значит, дома. Рев меланхолии стих до шепота, и Сергей быстрее заскользил по мокрой тропе вниз. Загавкали собаки. Их у Селиванова две. Такие же плутоватые и двусмысленные, как и хозяин.
В нос ударил запах махорки. Селиванов лежал на нарах, укрытый тулупом, с тряпкой на лбу. Вода ручьем бежала с Сергея. Он остановился у двери.
- Принимай гостя, Селиваныч!
- Ты чего это? - хрипло спросил тот.
Сергей пожал плечами, сел на порог.
- Спросить пришел. Для чего на свете живешь, Андриан Никанорыч?
Селиванов обидчиво хмыкнул, отвернулся к стенке, проворчал:
- Нехорошо делаешь! Сам поддал, а ко мне с допросом пришел.
- С чего это ты взял? - удивился Сергей.
- Нешто трезвый человек такие вопросы задает?
Сергей загоготал, и сразу как-то легче стало.
- А ведь ты прав, Селиваныч, трезвый такие вопросы не задает! Ему некогда. Но я не пил. Не обижайся. Откуда у меня? Сам знаешь...
- Врешь... - неуверенно протянул Селиванов. - А я, вишь, второй день болею, мне бы этого дела сейчас - самый раз!
- А когда оно тебе не самый раз-то? - весело спросил Сергей.
- Да чего, оно всегда не грех...
- Грех, Селиваныч, грех! - продолжал Сергей тем же тоном.
- Но ить не смертельный? Правда? Какие дела на земле делаются, а я что такое, с теми сравнить если!.. Но ты не стой попусту, растопляй печку да сушись. Чаек поставишь покрепче. Глотнем, коли другого ничего нету. Спички на полке, чиркай, дрова уже закладены.
Печка затрещала через мгновение. Селиванов мужик хозяйственный: сухие дрова заготовил до непогоды.
Сергей подошел к нему, положил ладонь на лоб:
- И вправду температуришь.
- А как же! - с гордостью подтвердил Селиванов. - Моги есть у тебя что глотнуть? А? - с робкой надеждой спросил он у Сергея.
- Ну, откуда! Ты же знаешь, я второй месяц из тайги не выхожу.
Селиванов вздохнул. И Сергею самому досадно стало, что у него ничего нет.
- Вылечиться-то, оно быстро можно, - продолжал Селиванов. - К примеру, чайку бы с малиновым вареньем! Да где его взять...
- А с черничным? - машинально спросил Сергей, и как будто что-то кольнуло в сердце...
- Черничное - это не то. Но все равно с пользой было бы.
- Будет польза, думаешь? - спросил Сергей.
- Ну, а как же! Варенье любое есть лекарство.
- Будет тебе лекарство, Селиваныч! Через два часа. Отличное черничное варенье!
Селиванов аж на нарах поднялся.
- Никак переть к себе хочешь!
И, увидев, что Сергей действительно собирается уходить, закричал:
- Да ты что, спятил, парень! В такую погоду ночью за вареньем! Да на хрен оно нужно!
- Не ори! Лежи спокойно. Смотри за печкой. Через два часа я приду.
Только Сергей захлопнул за собой дверь зимовья, как вся тайга вдруг осветилась мгновенно и над головой трахнуло, как треснуло. Ему понадобилось некоторое время, чтобы всмотреться в темноту и сделать первые шаги. Ливень обрушился на него, но ничем не удивил. Он давно уже был мокрый.
Сергей шел так быстро, как никогда не ходил. И удивительно! Снова не было никаких мыслей, был автоматизм, успокаивающий и облегчающий. Была цель - черничное варенье! И если бы для достижения этой цели ему сейчас потребовалось бы перевалить через хребет, или переплыть реку, или проползти на брюхе по болоту, короче, что бы сейчас ни потребовалось, сколько бы от него ни потребовалось, он бы все преодолел, потому что у него была цель. Как же это легко и прекрасно, когда есть перед тобой выполнимая цель! Как легко было бы жить, если бы только приносить людям черничное варенье!
Снова молния. Снова гром. И вдруг мысль: а что, если его нет там, на чердаке, этого черничного варенья? Вдруг Татьяна ошиблась! На Сергея напал страх. И он уже не шел, а почти бежал, спотыкаясь и балансируя на скользкой тропе. Дыхание перешло всякие границы, закололо в боку, заныло ушибленное колено.
А гроза разошлась. Все кругом сверкало, трещало, грохотало. Как будто хохотало над ним, ничтожной букашкой, ползущей по тайге и воображающей, что бежит, что он есть нечто большее, чем букашка, что он что-то может и уважать его должно за это... А за что? За банку черничного варенья для человека, которому оно - как мертвому припарки!
Не заходя в зимовье, Сергей сразу полез на чердак и дрожащими руками начал ощупывать всякое барахло, которое там скопилось. Попадались под руки старые гильзы, какие-то шкурки, коробки, тряпки, просто щепки, ведро, поломанная лампа... но вот, в уголке, вот она, эта банка, бережно завернутая в целлофан! Вот она у него в руке. Литровая банка черничного варенья, тяжелая, потому что полная... его там много, больше килограмма! Оно есть!
Сергей спрыгнул на землю с банкой в руках. Раздумывал, затем расстегнул промокшую куртку и начал заталкивать банку во внутренний карман. Карман был большой, но банка лезла с трудом. Он все же пристроил ее там и, не прикасаясь к двери своего зимовья, тотчас же зашагал назад.
Подумать только! Ему тридцать лет, он здоров, силен и вынослив. Сделайте так, чтобы всю жизнь носить людям черничное варенье, но сделайте еще и так, чтобы не знать о другом, которое тоже нужно делать и не делать нельзя! Сделайте так, чтобы смысл каждого шага, каждого слова был ясным и однозначным! Сделайте так, чтобы тропа каждого пересекалась с другой лишь под прямым углом, чтобы не блуждать и другому поперек не встречаться! Сделайте так, чтобы эхо не путало голоса заблудившихся и тех, кто просто привык глотку драть для самоуважения! Сделайте так, чтобы если протянул руку, то был уверен, что встретишь руку же, а не щупальце! Сделайте так! И не будет в мире более добросовестного работяги, чем он, неудавшийся ученый, неудавшийся муж, неудавшийся таежник!
Сделайте еще и так, чтобы, когда молния сверкнет, а потом погаснет, тропа не исчезала из-под ног!
Молния сверкнула и погасла. Сергей сделал шаг и оступился. Со всего хода рухнул вниз, грудью на корни кедра. Ружье ударило по голове, в груди хрустнуло. То ли снова молния, то ли искры из глаз. Он поднялся и схватился за грудь. Банки не было. Он сунул руку и наткнулся ладонью на что-то острое. В кармане была мешанина острого и липкого. Банка превратилась в осколки. Он снял куртку, подержал в руках, швырнул в сторону. Все! Вот теперь он действительно съел свой последний бублик. Все! Он сыт.
Сергей поднял ружье с земли, вытащил из патронташа патрон, второй справа. Там тоже была пуля.
Выстрела он не услышал, потому что раздался гром. Выстрела никто не услышал, потому что что такое выстрел в сравнении с громом небесным хлопушка! Да выстрел и не состоялся. По причине сырости. Волоча ружье, Сергей плелся по тропе, не соображая в какую сторону.
КАТЯ
Станция Кедровая называлась так не зря. С юга тайга подступала к самому поселку и даже вклинивалась в него между домами одинокими кедрами, правда, уже засыхающими и несрубленными лишь по недоразумению. С северной стороны тайгу изрядно потеснили и что-то, видимо, повредили в ней. Она отступала сама, оставляя людям сухостой да беспорядочный кустарник.
Станция вполне могла бы довольствоваться пригородным поездом, что притыкался у ее платформы два раза в сутки. Но отсюда шел тракт к нескольким курортам, а ответвления этого тракта связывали область с отдельными таежными районами, куда кроме автобусов иного сообщения не было.
Тракт из области проходил наискось от поселка у крайнего дома, там была автобусная остановка и "ожидаловка" с прохудившейся крышей. Когда приезжающие жаловались и возмущались потолочным сквозняком, местные жители поджимали губы. Ни один из них не бывал на тех курортах, которыми славился их район. Если по правде говорить, путевки, бывало, предлагались, но отпуск в году один, брать его старались к концу лета, когда начинался сезон орехов, а тогда за двадцать дней можно было заработать как за полгода на шпалах или сразу на хороший мотоцикл - чем не соблазн!
К приезжающим на станции привыкли, научились просто не видеть их, не видеть, даже когда продавали им черемшу, ягоды, орехи, редиску и лук, вареную картошку и соленые огурцы. Всех называли одним словом, многозначным и не очень добрым - туристы.
И на Сашку с Катей никто не обратил внимания. Сашку многие знали, но рядом с Катей он тоже выглядел "туристом" и, ничуть не сожалея, прошел весь торговый ряд без единого "здрасте". В том доме, почти на задворках которого находилась автобусная "ожидаловка", жила Сашкина тетка по матери. У ней он всегда останавливался, когда выходил из тайги или возвращался туда. Тетка жила с двенадцатилетним сыном, а Сашку любила как старшего сына, сына блудного и не совсем путного, но тем не менее любимого и обожаемого... Родители Сашкины жили в Ростовской области, был он в семье первенцем, кроме него еще четверо, и потому, а может быть, просто так судьба сложилась, считали его дома отрезанным ломтем, и родственные связи не то чтобы затухали из года в год, но становились все более и более только связями, когда письма - традиция от ума и очень мало от сердца. И тогда стала тетка Лиза самым родным ему человеком.
Вваливаясь в ее дом запросто в любое время суток, нынче Сашка приближался к знакомой оградке не без робости. Что ни говори, он опять "отмочил номер", и как-то оно все посмотрится со стороны?.. Все, конечно, утрясется! Но надо суметь утрясти!
У калитки остановились.
- Постой, я подготовлю тетку!
Катя осторожно взяла его за рукав:
- Может, все-таки не надо? На вокзале переночевали бы и утром уехали...
Сашка поставил чемоданы на землю.
- Ну, я же тебе все объяснил! Если я обойду тетку в этом вопросе, обидится смертельно. Она же мне как мать, понимаешь!
- Понимаю! - ласково и грустно вздохнула она. - Только смотрины... тяжело это... Как-то много всего сразу...
- Я быстро! Жди здесь!
Сашка взял один чемодан и решительно двинулся в калитку. У крыльца обернулся и весело крикнул:
- Плюнешь мне в глаза, если тебе будет здесь плохо!
Она махнула рукой:
- Иди!
Тетка Лиза у печки оглянулась и всплеснула руками:
- Ну, слава Богу! Ты, чертов сын, почему никогда телеграмму не пошлешь!
Сашка радостно обнял ее, чмокнул в щеку.
- Люблю сюрпризы!
- Ага! Сюрпризы!
- Все расскажу! Погоди! Чемодан-то где?
Сашка взял ее за руки, чтобы не суетилась и выслушала серьезно.
- Такое дело... не один я...
- Эка невидаль! Первый раз, что ли!
Тетка слишком была в своих мыслях и не уловила Сашкиного тона.
- Тащи сюда! Мойтесь! Будем обедать!
- Да нет, - с досадой перебил ее Сашка, - не один я, не один, понимаешь!
До тетки дошло. Рот у нее открылся, глаза замерли.

Гологор - Бородин Леонид Иванович => читать онлайн книгу далее

Комментировать книгу Гологор на этом сайте нельзя.
 Свадебный водоворот http://litkafe.ru/writer/12187/books/48141/alessandro_djeki/svadebnyiy_vodovorot