А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Югов Владимир

Одиночество волка


 

На этой странице выложена электронная книга Одиночество волка автора, которого зовут Югов Владимир. В электроннной библиотеке zhuk-book.ru можно скачать бесплатно книгу Одиночество волка или читать онлайн книгу Югов Владимир - Одиночество волка без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Одиночество волка равен 100.51 KB

Одиночество волка - Югов Владимир => скачать бесплатно электронную книгу



ОДИНОЧЕСТВО ВОЛКА


1
Вертолет шел над западным выступом полуострова. Изгибаясь, внизу
бежала маленькая речушка Карасавай. Пассажиры насупленно молчали.
Старик-снабженец, возвращавшийся с Большой земли из отпуска, вчера, в
пьяном откровении, рассказывал, за что попал сюда. Пятнадцать лет назад,
тогда мужчина в соку, убил он полюбовника своей жены, некоего Митьку.
Случилось это во время сенокоса. Убивал он Митьку косой. "Голову Митькину
она подхватила и долго никому не отдавала, пока не приехала милиция"...
Старик бубнил об этом себе под нос и заедал водку помидором, купленным в
Москве на базаре. Теперь он, после отсидки, живет здесь. С ним старушонка.
Готовит и стирает ему портки. А та, первая жена, проживает все в той же
деревне, вдовует. Главное, дети тоже с ней не живут, считают - отец был
прав, не блуди...
Журналист Квасников ехал на север в командировку, он, вспомнив Анну
Каренину, развернул целый трактат по проблеме семьи и положении женщины в
семье и обществе. Выпив порядочно, мужики с его жидкой, лежащей на яви,
теорией не считались, и он горячился: снабженец хотя бы должен понять, что
даже Каренин не только простил жене свои обиды, но оказался способным
проявить великодушие к ее, если говорить попросту, Митьке.
Оба они - и убийца, и теоретик - теперь сидели рядом. Вертолет
болтало, и Квасникова кидало порой к груди убийцы, и он дышал его
перегаром.
После того, как вышли из вертолета, упал в снег здешний человек Иван
Хатанзеев - истосковавшийся по родной земле. Упал вроде нарочно, а руки
машинально сгребали снег: и два года, оказывается, длинная служба.
Первый пилот Кожевников, рыжий парень в лихо сдвинутой на затылок
белой заячьей шапке, земляк Хатанзеева, проходил мимо.
- Маманя дома, гляди, сто раз выбегала? - Приятно осклабился. -
Ладонь приставит козырьком и глядит, а?
- Старушка-мать ждет сына с битвы, - присел на корточки и щелкал
фотоаппаратом Квасников.
В шагах ста - аэровокзал. В густо засиненном воздухе, не похожем на
воздух пасмурного утра и осеннего вечера, виднелся обыкновенный деревянный
дом. На крыше - желтая большая труба. К деревьям, голым и черным,
протянулись провода. Где-то в овражке чихает движок. Свет попадает на
присмиревшие деревья за домом. Они красные на макушках. На разлапистой
сосне хлопьями пристроился снег.

- Ну, мужики! - Старик Вениамин Харитонович поглядывал на Хатанзеева.
- В вокзал, что ли, попрем?
- Зачем? - недавний солдат отряхивался от снега. - Или северный
ветерок бьет русского мужичка?
Прямо на снегу он стал накрывать стол. Ваня всем так и говорил:
выйдем на моей земле - загуляем! Ловко нарезанная колбаса укладывалась
стопочками рядом с подмерзающими дольками лука. Бутылку спирта вынули из
вещмешка. Она приятно побелела.
Все стояли в нетерпеливом ожидании. Стол постепенно становился
царским. Кравчий Ваня старался не упасть в глазах общества - подрезывал
сала, разворачивал крупные свежие помидоры, которые, видно, умненько
сохранил, открыл две банки с маринованными огурцами.
- Тешь мой обычай! - Поглядел на старика. - Садись в головах! Ты тут
долго был! - И вдруг присмирел: - Я два года, товарищ старшина, - это уже
к недавнему своему старшине, которого вез к себе, - все это видел во сне!
Вы рано утром будите нас: "Падйоом!" А я еще бегу да бегу по снегам. И
каждый раз туда, туда! - Махнул рукой в сторону от вокзала.
- Шоб ее разбомблило, Ваня, эту твою землю.
Старик Харитон Вениаминович тяжело вздохнул.
Миша Хоменко, новоиспеченный на севере летный диспетчер, следовавший
этим же рейсом, уловил в слове разбомблило родные мотивы и нервно
рассказал, как его недавняя квартирная хозяйка ругала мужа: "Ханыга! Не
можеш питы два видра андрациту прынесты? Я, баба, повынна их перты? А ты,
ледарцуга, на лисапеди не хочеш прывезты?". Голос у Миши был трогательно
чувствителен.
Квасников вынул блокнот и записал для себя свежие слова,
переспрашивая, что такое _п_е_р_т_ы_. Недавний киевский студент отвечал
хмуро: ему с самого начала не нравилась эта земля, выпавшая в последний
день институтского распределения.
Пошла по кругу прилипающая к ладоням алюминиевая кружка.
Квасников, оказалось, неразведенного спирта не пил. Старик этого ему
не простил, презрительно сплюнув в снег. Квасников ринулся к кружке, чуть
прикрыл глаза, опорожнив спирт до дна, и долго, высокомерно глядя на всех,
особенно на старика, дул в пустынную тундру. Там все лежало тихо и
спокойно. Там лежал и поселок по имени Самбург, куда они все направлялись.

2
К поселку Самбург навострил лыжи Алексей Духов, или попросту Леха.
Это потом у него будут чистые ксивы, жена, которая любила когда-то
человека, разбившегося на гоночном автомобиле. А тогда - дальняя дорога да
неизвестность.
Все можно, конечно, изменить. Ощериться, к примеру, пригладить ежик,
осушить непокорность в глазах. Хуже с пальцами и плечом. На пальцах навеки
запеклись зеленые буквы выколок: К, М, П, Р, С, Т, Д. Шалости детства.
Начальные буквы имен девочек улицы, на которой когда-то жил. Ни Катя, ни
Рита, ни Светлана не любили его, да и он их тоже не любил. Другое дело -
М. Тут разговор особый, длинный.
Его взяли прямо из казармы и повели на первое следствие по поводу
избиения первогодка. Следователь, непрерывно дымящий сигаретой, сказал
ему, что есть еще две нераскрытых кражи. И нервно предложил взять их в
долю к своему преступлению. Леха, или подследственный, с недоумением
взглянул на него и покачал головой. Ни о чем плохом не думая, он по
просьбе следователя, полез, взгромоздившись на табуретку, прикрыть слишком
широко открытую форточку. И потом лежал на цементном полу, еще не поняв,
что же произошло. Пожалуй, в эти секунды он окончательно потерял веру не
только в светлое будущее, но и в самое красивое настоящее. Леха валялся на
цементном полу, выплевывая изо рта сгустки крови, а следователь тыкал себе
в рот очередную сигарету дрожащей рукой и предупреждающе гудел: "А ты
думал как! Тебе только бить? Ты думал, с тобою панькаться будут?"
Автор должен рассказать правду об этом Новичке и его избиении. Духов
знал Бориса Козлова (Козла) и до армии. Всегда при деньгах. Папаша,
кажется, вечно ездил на "Волге", он возглавлял какую-то автоконтору. Мать
у Козла работник торговли. Майор, допрашивавший Алексея, вдруг сказал:
Козлы приперли одежку на личную лейблу командира полка, а разные дефициты
и теперь никак не разделят.
Зачем сказал? Чтобы Духов понял: конец?
Козел-младший убежал из казармы в одном исподнем, сел на электричку
и, как не замерз, необъяснимо. Стояла сорокаградусная холодина. Козла
действительно ударили, но не Духов, а Степа Довгань. Ударил за дело.
Вечерочком на кухне они соорудили чифирчик. А что? Их вот-вот должны были
прицепить к эшелону, которому одна дорога - южная...
Козел выложил все замполиту. Было их пятеро, и всем им хотели пришить
дело - мол, губят здоровье и не хотят южной дороги. Это они-то?! До
чертиков надоела муштра, они рвались _т_у_д_а_...
Зачем было трогать эту паскуду? Козла - не Степу, не других,
забраковали. Духов загремел в тюрягу из-за "обувки" к лейблу и всякого
дефицита. Духов просился: отправьте с ребятами, буду вечно обязан!
Показательно - отправили к жуликам и ворам.
Степу и еще двоих убило на войне. Духов их не продал. Знал бы -
заложил. Может, остались бы живы? Козел ходит по городу оглядываясь, а
Степа, Веня Копысов и Артык Джалалов лежат в жаркой земле дружеской нам
страны. Лишь Духов с отбитыми почками и Коля Смолярчук обойдены смертью.
Ладно!
Самое-то страшное, что Духов и Волов - последний старшина Хатанзеева
- служили поначалу в одной части.

3
В аэропорту у них проверяли документы. Вахитов - начальник тюрьмы -
приехал сюда лично. Он знал первого пилота Кожевникова и по секрету
поведал ему: ушел среди белого дня здешний Духов. Три дня уж как ушел и ни
слуху ни духу.
- Может, в болотах, - каюк? - У Кожевникова рябое лицо застыло:
хотелось угодить знакомому.
- Не-е. - Вахитов без пяти минут пенсионер. Узнав о побеге Духова,
говорят, сел в кресло и помельчал.
Почему-то пристальнее всего приглядывались к Волову. Вахитов и так и
этак вертел его паспорт. Наконец, спросил:
- Где же ты родился-то? Чё тебя в наши края-то понесло?
Шут знает, где Волов родился, записан в Киеве. Мать рассказывала
по-разному. То, мол, поехала поступать в техникум в Житомир и там
встретила майора. Преподавал якобы военное дело. Рост у него был метр
девяносто шесть, это мать точно помнит. Она говорила, что обожает мужчин
крупных, устоять перед ними не может. Так и появился-де Сашка. По второй
байке: вроде он инженер, у которого умерла жена. Все там было в счастье и
в ладе. Инженер любил ее лучше, чем первую жену, не стеснялся об этом
говорить.
В пять лет Сашка познакомился с новым материным сожителем. Это был не
майор и не инженер. Невысокий ростом мужик, заросший какой-то мусорной
щетиной. Дня через два принес Сашке велосипед. Не новый, но починить
удалось.
Чуть ли не в первый день сожитель изрек:
- У нас, по нашей конституции, жизнь вольная. Все равны. А кто не
пошел в гору, - тот не виноват. Виновата мафия.
Сожитель, слава богу, оказался знаком с мировой педагогикой, особенно
выделяя японцев - воспитывают детей, не трогая, как мы, славяне. Что
хочут, то и делают. Зато вырастают людьми. Иначе бы, как и мы, прогорели
бы в трубу. Сожитель в сердцах однажды хлестнул кнутом и мать за то, что
она ударила Сашку по голове.
- Дура! Хочешь елопом сделать? Как мы с тобой? Ударишь еще раз -
зарежу ночью!
Сожитель к тому времени определился как специалист: ездил на Орлике,
крепкой лохматой лошаденке; несложное досталось ему в жизни дело - по
утрам опоражнивать ящик с мусоркой. Мусору оказывалось не так и много.
Дом, где жил Сашка с матерью, сожителем, а потом и с братиком Сережкой,
был всего двухэтажный. Людские нечистоты сожитель вывозил через овраг, к
яблоневому саду, и сбрасывал в специально вырытую экскаватором яму. Сашка
иногда обгонял его уже не на том велосипеде, который подарил материн
сожитель (тот он однажды пропил), а на другом, на взрослом. Дали ему в
обществе "Локомотив", как перспективному. Тренер Мусин уверял - сделает из
Сашки чемпиона мира.
У Сашки оказалось здоровье, чему страшно завидовал сожитель, с тоской
обозревая свое безропотное, совместное с матерью создание, которое
окрестили Сереженькой и которое уже в трехлетнем возрасте научилось мыть
бутылки и банки, приносимые сожителем из дерьмовой ямы. Сожитель одно
время забыл было японский метод воспитания, когда вольному воля, и захотел
приучить Сашку к тому же. Взялся бы за бутылки из-под масла. Но Сашка
догадался изъять у мужика из-под подушки кривой охотничий нож и, видно,
научившись у него в случае с матерью, заорал дико:
- Убью, как приставать станешь!
С тех пор и велосипедил Сашка на казенном имуществе - когда хотел и
как хотел. Сожитель понуро восседал на бричке, посылал пасынку вслед салют
рукой - дескать, дуй своей дорогой, а мы с Сережкой сами управимся. Утром,
правда, всегда вздыхал, нагружая в потертый донельзя рюкзак, такую же
потертую сумку из чертовой кожи, тарахтящую посуду:
- Ты бы хучь братана подкачал, чемпион! Ить кровки вы!
Тогда водку продавали не в два часа. Да и очередей за ней не было. На
сданные бутылки можно было поправиться. Что материн сожитель успешно и
делал. Сашка, закончив восемь классов, поступил на мебельную фабрику,
обучился специальности столяра - ему это нравилось, радость плясала в
глазах, когда слышал смоляной запах стружки. Бригадир дядя Федя
прищуривался и за Сашку, видно было, тоже радовался...
Приходя с работы, Сашка все чаще стал находить мать обеспокоенной.
Оказывалось, что ее _ч_у_д_и_щ_е_ после утреннего похмелья еще не
возвращалось. Мать кричала, чтобы Сашка нашел его хоть под землей.
Чего искать-то? _Ч_у_д_и_щ_е_, чтобы не ползти домой по-пластунски, с
помощью граждан, еще тогда лояльных к своим хмельным соотечественникам,
забирался в давно облюбованный автобусный маршрут номер семнадцать.
Автобус курсировал от метро "Большевик" до "Автовокзала" ровно 34 минуты.
Сперва сожитель очухивался на третьем-четвертом круге, а когда Сашка стал
частенько задерживаться на снятие чудища с маршрута, когда у него на носу
была уже армия, и он этого чмура уже терпеть не мог, тот катался обычно до
самого вечера.
Сашка брал его с последнего сиденья на остановке "Вторая линия
обороны города". Сожитель, всякий раз боясь, что крепкий, под метр
девяносто ростом, пасынок пнет его с досады натренированной ногой в живот
- издохнешь насовсем, - жалобно заговаривал о скором конечном сгорании.
Умерла прежде, однако, мать. Умерла прямо на работе. Дом, в котором
они жили, принадлежал совхозу. Город в последние годы вырос, от совхоза
остался сад да парники, а остальное переехало в другую часть городской
черты. Мать работала в парниках. Работа тяжелая, но денежная. Огурцы и
помидоры воровал каждый второй. Это сожитель, дурак, мыл бутылки. А соседи
его на глазах бухли от достатка. Кончалась власть помидоров, ранних
огурцов - начиналась пора яблок. Дирекция совхоза давно плюнула на этот
насиженный в свое время участок. Ее больше волновало широко развитое
животноводство. Директор в скором времени получил звезду Героя за это
высокоразвитое животноводство.
Сашкину мать в великой скорби и любви (никогда и никого не продала)
проводили в последний путь. Говорили о легкой смерти. Ойкнула, повалилась,
и бог прибрал. Материн сожитель сидел за длинным столом, соорудил его
Сашка на дворе, недоуменно моргая глазами, не имеющими никакого цвета, и,
видно, туго понимал, что его прежняя жизнь кончилась. Он не был на той
территории прописан: мать не захотела ради него, Сашки, с ним
расписываться. Сашка-то, - говорила она, - может, без нас действительно
выйдет в люди.
Сашке было страшно жалко этого человека в черном засаленном пиджаке с
чужого плеча. Серая его рубаха и неумело повязанный галстук были в жирных
пятнах, он успел их посадить за этим длинным столом.

В прошлом году летней душной ночью, перед отлетом на очередную войну,
почтальон, рядовой Смирнов, принес письмо. Не часто приносили Сашке
письма. Несколько раз писал Мусин, сожалел, что у Сашки травма за травмой.
Но он еще верил во что-то. Скорее, это было надежда Сашке... Это же
письмо, принесенное Смирновым, оказалось от какой-то Анюты, теперь
временно занимающей его, Сашкину, жилплощадь. Анюта описывала "новости".
Сожитель покойной матери находится уже год в ЛТП. Но и там, как оказалось,
собирает бутылки: летом - рядом парк, отдыхающие ведь всегда пьющие, то
воду газированную, то водку и вино хлещут. Да и вообще... Тут уж не нужен.
За мусором теперь приезжает машина. А Сережа ваш в детском доме для
недоразвитых. Анюта, конечно, комнату освободит, как только Саша вернется.
Между прочим, ей девятнадцать лет, она блондинка, ростом метр семьдесят
три, все говорят, что симпатичная...
Лучше бы не было этого письма! Читал его ранним утром, лучи южного
солнца просвечивали письмо насквозь, словно хотели его, это письмо, сжечь.
Почему так тяжел оказался и рюкзак! Сколько горя прет иногда на своем
горбу человек. Сережка-то причем? И этого, бывшего сожителя... Этого -
жалко!
В госпитале, наконец, озарило: ну какое теперь чемпионство после
всего, что тут с ним произошло? Было первое ранение, было второе и теперь
это, третье. Зачем Мусин лжет? Зачем ему это нужно? Лучше бы сказал, как
помочь Сережке. Из госпиталя и написал он письмо в военкомат о мамином
сожителе: человек имеет право на жилье, он там проживал немало лет! Просил
также сообщить, в каком детдоме находится брат, как помочь ему выйти
оттуда? Никакой Сережка не дефективный, просто тихий. И почему в его
квартире, когда он тут, на войне, кто-то имеет право проживать?
Обратное официальное письмо принесла ему Надя. О Наде он потом часто
думал. Хорошо бы вернуться на родину вместе с ней. Неровная, нерусская
красота всякий раз возбуждала его. От Нади пахло чем-то восточным. Она ему
объяснила, почему ему кажется:
- У меня отец таджик, а мать русская.

Мужиков, видевших там все, можно понять. Как баб тамошних. Их тоже
надо не только понять. Им надо посочувствовать. И Надю тоже можно понять.
И уж ей-то особенно надо посочувствовать. Как попала с высшим
образованием, да владеющая английским? Зачем? Приехала за деньгами? На
ляха эти деньги! Он кинулся догонять ее, брал в библиотеке книжки.

Одиночество волка - Югов Владимир => читать онлайн книгу далее

Комментировать книгу Одиночество волка на этом сайте нельзя.