А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На этой странице выложена электронная книга Пьедестал автора, которого зовут Шукшин Василий Макарович. В электроннной библиотеке zhuk-book.ru можно скачать бесплатно книгу Пьедестал или читать онлайн книгу Шукшин Василий Макарович - Пьедестал без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Пьедестал равен 14.42 KB

Пьедестал - Шукшин Василий Макарович => скачать бесплатно электронную книгу



Василий Шукшин
Пьедестал
И стало это у Константина Смородина как болезнь: днем, на работе, рисует свои вывески, плакаты, афиши, а вечером, дома, начинает все ругать - свою работу, своих начальников, краски, зрителя, всех и все.
- Долбаки! - зло говорил он и стискивал зубами янтарный мундштук. - Если они рекламируют пиво, то на вывеске обязательно давай счастливое рыло. Почему?! - Константин Смородин, маленький, грудастый, в пляжном халате 54-го размера, походил на воробья, которому зачем-то накинули детскую распашонку. - В чем здесь логика восприятия? Счастье - в кружке пива?
Жена Константина Смородина, худощавая, медлительная, смотрела большими темными глазами чуть выше мужа, о чем-то думала о своем, затяжном и неясном. Она работала кассиром в кинотеатре и могла думать вот так вот - рассеянно и бесконечно - даже когда продавала билеты. Отрывала билетики, брала деньги, сдавала сдачу - и думала, думала. Она была очень молчалива. Константин Смородин упражнялся перед ней как хотел - она до поры до времени не реагировала. Да он и не требовал, чтоб она реагировала. И - странно тоже - почему-то его не интересовало, о чем она думает, он не спрашивал.
- А если я вам, вместо счастливого лица, нарисую кружку пива и большой кукиш - это как? А ведь тут ба-альшой смысл! - Константин Смородин мастеровито посасывал мундштук, щурил глаза от дыма, но мундштук изо рта не вынимал. - Не согласны? А я вам докажу! Пойдем по логике. Чтобы выпить кружку пива, ты должен на жаре отстоять очередь. Потом - ты взял кружку пива. Выпил. Постоял маленько, тебе еще захотелось. Но ты посмотрел на очередь, поднял руку и резко опустил - и пошел в магазин. Взял бутылку вина и выпил ее на жаре. Тебя развезло… Ты пошарил в кармане - у тебя оказалось еще два рваных. Ты, как говорится, «затроил», в результате пришел домой «на бровях». Шум, скандал. Все началось с кружки пива, - Константин Смородин, удовлетворенный, смотрел в дымчато-темные, чуть влажные глаза жены… Она ему - из далеких-далеких каких-то своих дум - кивала поощрительно.
- Пойдем еще по логике… - продолжал Смородин. И так ходил он по этой логике каждый вечер, нервничал, злился, но не уставал и не отчаивался.
- Будешь ужинать? - спрашивала жена.
- Окрошечки бы…М-м? - спрашивал Смородин. - Холодненькой.
- Садись.
Хлебая окрошку, Смородин опять возмущался.
- Окрошка из сладкого кваса! Ну не е-мое?! - в недавнем прошлом Смородина значилась тюрьма, лет пять, - за отдаленное участие в изготовлении фальшивых денег, он прихватил в лагере тамошний сочный, богатый образами язык и обильно вплетал разные слова и словечки в теперешнюю мирную речь. - Пить его - еще туда-сюда, но окрошка-то!.. Сахар с луком! Ну делай: для питья один, для окрошки - другой, кислый. Ну что же - сладкая окрошка-то?! Или тоже от фонаря: все съедят?! Ну, кумовья, я их маму…
- Не ругайся, - спокойно просила жена.
- Я не ругаюсь, я злюсь. Хорошая злость помогает в работе, это еще мой учитель говорил. «Как, говорит, дойдет, что охота укусить кого-нибудь, - беги к холсту!» У Смородина был и учитель, оказывается: деревенский любитель, добрый человек, не от мира сего, дядя Иван, коновал, философ и художник. Он давно помер, но Смородин хранил о нем светлую память. Философия дяди Ивана покоилась на трех китах. 1. Когда тебя обижает кто-нибудь, ты думай про того: «Дурак, делать, что ли, больше нечего?» 2. Не гонись за богатством - меньше хлопот. 3. Самые хорошие люди - кони. Когда изведут всех коней под корень, наступит конец света, в том смысле, что каждый озлобится на каждого.
Были у него и еще правила, но так, на каждый день. Например: если тебе нечего делать, а делать чего-нибудь всегда надо, - складывай песню. Или рисуй. Или на балалайке играй. Только не торчи без дела, лучше как-нибудь скрась людям жизнь. Смородин не все усвоил из учения дяди Ивана, то есть почти ничего не усвоил. Как подрос, попал в город, так пошло его носить, как-то не до правил стало. Какие правила! Несет тебя - цепляйся за все, что подвернется под руку, иначе в этой опасной реке булькнешь и только пузыри от тебя пойдут. Но кое-что Смородин все же взял из житейской науки дяди Ивана: например, никогда не ленился работать. И теперь у Смородина была работа. Большая! Был холст… Он стоял в маленькой отдельной комнатке против окна - от стены до стены. Он стоял здесь с год уже; работа подвигалась трудно, но подвигалась упорно. Вот что было на холсте. Стоит стол, за столом сидят два человека… с одинаковым лицом. Никакого зеркала, просто два одинаковых человека сидят за столом, и один целится в другого (в себя, стало быть) пистолетом. Картина должна называться «Самоубийца». Откуда, из каких подвалов вынес Смородин такую печальную тему, это станет понятно несколько позже. Впрочем, это и теперь не секрет: тему и сюжет подсказала жена Константина Смородина, эта странная задумчивая женщина.
Когда Смородин входил в маленькую комнатку, на лице его появлялось выражение злой решимости. Укусить не укусить, но надавать в зубы кому-нибудь - с таким лицом только и делать. Он подолгу стоял перед полотном в пляжном халате, перехваченном в талии толстым поясом с шишками на концах, стоял, сунув руки глубоко в карманы халата, сосал мундштуки свирепо щурился. Жена его не входила во время работы в комнатку, он не велел.
Работал Смородин днем, чаще в субботу и воскресенье. Световой день его заканчивался рано, и когда поздно вечером приходила жена с работы, Смородин сидел обычно на кухне в неизменном халате, пил чай.
- Как дела? - спрашивал Смородин.
Жена пожимала плечами, что - «никак». Молча переодевалась (тоже надевала халат), молча же подсаживалась к столу и пила чай. А Смородин рассказывал.
- Захожу вчера к своему долбаку: «Вызывали?» - «Вызывал. Для молочного кафе эскиз вы делали?» - «Я-с. Не нравится?» «Что это у вас тут такое?» - «Вымя коровье. А это - соски. Просто же». «Это авиабомбы какие-то, а не соски!»
Жена Смородина, когда он рассказывал об этом, засмеялась. Она смеялась беззвучно, и опять же - вроде себе, своим мыслям. Посмеялась и покачала головой, как делают, когда даже ничего говорить не хочется на глупость. Смородина этот ее смех сильно воодушевил. Он встал и заходил по шестиметровой кухне, да так быстро поворачивался, что полы его халата распахивались, видны были кривые волосатые ноги.
- Авиабомбы, да! - начиненные молоком и здоровьем! Когда они обрушиваются на людей, они сеют… так сказать, кровь с молоком. Пусть бьет меня такая бомба по кумполу - на здоровье!
- Про Вьетнам надо было, - подсказала жена.
- Что про Вьетнам? - не понял Смородин. И остановился.
- Там - смерть, здесь - молоко. Он бы завизжал от восторга.
- Не сообразил, - Смородин двинулся было, но опять остановился. - А если вообще - триптих такой: бомбежка - раз, кладбище - два и вымя в облаках… А?
Жена, не меняя задумчивого выражения на лице, посмотрела на мужа. Спросила:
- Зачем?
- Ну, триптих такой…
- Это же не музей.
- Ну да, - согласился Смородин.
- Чем закончилось с вымем-то?
- Переделал! - как-то даже весело воскликнул Смородин. - Пусть кушают примитив. Я теперь пришел к выводу, чем хуже, тем для них лучше, - и Смородин гордо посмотрел на жену. Жена тоже посмотрела на него и кивнула головой. И в глазах ее темных померцал слабый свет ласки.
- Ты таких слов не говорил, - сказала она.
- Я их говорю!
- Ты их не говорил, - упрямо повторила смуглая жена.
- Не понял, - признался Смородин. И вынул изо рта мундштук.
- Твой начальник никогда не слышал от тебя таких слов. И соседи не слышали. И никто. Иначе ты ничего не успеешь сделать.
- А-а! - дошло наконец до Смородина. - Ну, это само собой. Это я секу.
- Надо, чтоб у них потом отвисли челюсти. Талант всегда немножко взрывается. Живет человек, никто на него не обращает внимания, замечают только, что он какой-то раздражительный. Но в политику не лезет. Вдруг в один прекрасный день, все узнают, что этот человек - гений. Ну, не гений, крупный талант, - жена Смородина не всегда молчала. Иногда она начинала говорить и тогда преображалась: говорила сильно, с глубокой страстью, и опять куда-то, в даль своих постоянных далеких дум. И глаза ее явственно светились светом иной жизни, той жизни, где она жила мыслями, - в жизни, где дни и ночи тихо истлевали бы в довольстве и пресыщении, где не надо продавать билеты, где ничего не надо делать, может быть, играть в пинг-понг, ибо делать что-нибудь за кусок хлеба - это мерзко, гадко, противно, наконец просто неохота. Она знала, что такая жизнь есть. Где она, такая жизнь, черт ее знает, но она всем существом была в той жизни, а здесь только с презрением, брезгливо пребывала. В прошлой судьбе ее тоже была тюрьма; она не рисовала фальшивых денег, она не умела рисовать, она где-то в каких-то серьезных бумагах подставляла нули и угодила туда же, куда угодил Смородин. И где-то там они и познакомились. Она очень заинтересовалась способностями ершистого Константина Смородина… Когда они вышли на волю, они разыскали друг друга и сошлись. С тех пор Константин Смородин и стал поносить всех и все. И тогда же, примерно, он натянул большой холст и посадил туда этого отчаянного человека, который сам в себя целится.
- Могут не признать, суки, - встрял Смородин в убежденную речь жены. Он часто сомневался. - Это же не передовик на комбайне, понимаешь. Чего ты не хочешь передовика какого-нибудь?
- Ни в коем случае! - твердо сказала жена. И строго посмотрела на мужа - Что ты! Это вшивота. Крохоборство. Это же дешевка! - все же прекрасен сильный человек! Жена Смородина, когда вселяла в слабого, суетливого мужа дух борьбы и протеста, сама на глазах хорошела: глаза совсем темнели, становились как будто еще больше, ноздри прямого носа вздрагивали, верхняя губа хищновато дергалась кверху, и на ней явственней обозначался темный пушок. Смородин, парализованный ее волей, вынимал изо рта мундштук, слушал, смотрел… и начинал томительно ждать, когда они лягут спать и выключат свет.
- Но не признают же…
- Кто?
- Ну, кто… Что ты не знаешь, кто?
- И прекрасно! Это-то и нужно. Не хватало еще, чтобы они признали! Признают другие. Кому осточертели все эти передовики, те и признают. А тогда уж… все само собой сделается.
И все же самое удивительное во всем этом было, наверно, то, что Смородин вовсе не думал о деньгах. И когда он участвовал в изготовлении фальшивок, и тогда он не думал о деньгах - о том, чтоб иметь их много-много. Ему нравилось, что его, самодельного художника, признают талантливым, что где-то кто-то очень нуждается в его работе, и он старался делать, что ему положено делать, хорошо. А так как накрыли их скоро, то больших-то денег он еще и не имел и не успел, так сказать, войти во вкус. Жена его - другое дело: хоть скупо и неохотно, но кое-что рассказывала из своей жизни той поры, когда подставлялись на бумагах нулики. Она знала в этом толк, в деньгах. Смородину же очень хотелось «взорваться» - чтоб о нем заговорили, заговорили о его картинах, рисунках… Может, и станут покупать, пусть, но главное все же не в том.
Таким он и входил в маленькую комнатку - готовый «взрываться», отсюда и такая свирепая решимость на его маленьком круглом лице, вовсе не злом, а даже добродушном, доверчивом и мясистом.
- Ну, суки… - говорил он, стоя перед картиной с мундштуком в зубах и засунув руки в карманы халата.
И вот пришла пора, пришел день, который жена Смородина молча ждала и молча торопила.
- Завтра позову его, - сказал вечером на кухне Смородин.
У жены - как будто она напугалась чего - широко распахнулись темные глаза, она стремительно вышла из ТОЙ жизни в ЭТУ, тесную и вонючую, и спросила негромко:
- Да?
- Да. Можно сказать. Если он не нарежется с утра… Пораньше схожу за ним, чтоб не успел нарезаться. Пусть лучше здесь выпьет. Ты приготовь тут…
- Я все сделаю, - с не свойственной ей поспешностью сказала жена. - Все будет на уровне, не беспокойся.
И на другой день рано утром в воскресенье, Смородин привел его, художника, который должен был сказать, что Константин Смородин - «взорвался». Или он это скажет, или… Смородин и его жена волновались. По-разному волновались. Жена его вся ушла в свои глазницы, вся там трепетала и надеялась; Смородин, как всегда, много суетился и говорил.
Художник был бородатый, большой, с курносым русским лицом. Заявился шумно, загудел в малогабаритной квартире, стал всего касаться плечами…
- Ну, что ты тут намазал?.. Где?
- Погоди, погоди, - суетился Смородин, - давай сперва дернем по малой… Зоя, у нас есть там чего-нибудь?
- Проходите сюда, пожалуйста, - сказала жена Смородина, обшаривая художника вопрошающими глазами.
Художник Коля тоже глянул на нее, сказал «гм» и зашагнул в кухню.
- О-о! - густо сказал он. - Это я понимаю. Да ты славно живешь, Константин! Ну, давайте… - и художник первым сел за стол, и пригласил хозяев: - Садитесь. Вы славно живете! - еще приятно удивился он. - Как вас, Роза?..
- Зоя, - сказала жена Смородина.
- Зоя! Садитесь, Зоя. Садись, Костя… Ну, так… Нет, славно, славно, молодцы. Вы тоже рисуете, Зоя? - спросил художник, галантно повернувшись к хозяйке.
- Нет, она… по финансовой части, - сказал Смородин. - Наливай, Зайка.
Когда выпили по одной, художнику Коле стало легче.
- Вчера приняли с Поволоцким… Ты знаешь его? А-а, ты его не знаешь. Славный парень, - художнику было лет 37, и здоровье свое он еще только-только начал пропивать. В городе он считался лучшим художником, знал московских мастеров, был о них невысокого мнения, материл, когда «принимал за галстук». - И ну, так, так… Хорошо! Еще выпили по одной дорогого коньяку.
- Эх, жизнь бекова! - сказал художник Коля. - Как там у вас, говорили, Константин? А интересно там, да? Мне охота бы побывать, только недолго, ну ее к черту… Не вытерплю долго. С полгода бы вытерпел.
Смородин хихикнул встревоженно… И глянул на жену - проверить: не подали ли художнику лишнего? Но жена его спокойно и даже с интересом разглядывала лучшего художника города.
- Что нарисовал-то? - спросил тот. И посмотрел весело на Смородина. - «Утро нашей Родины»?
- Увидишь, - уклончиво, но и обещающе сказал Смородин. - Давай посидим пока…
Художник засмеялся.
- Чего ты меня готовишь, как… невесту смотреть. Волнуешься, что ли? А?
Смородин пожал плечами.
- Год работал…
- Ну-у, даже интересно. Пойдем глянем!
Смородин опять быстро и вопросительно глянул на жену.
- Выпейте еще, - сказала Зоя, - потом уж делами займетесь.
- Да что вы такие?! - спросил удивленный художник, глядя на Смородина. - Можно подумать, что у вас там труп висит, а не картина. Чего вы?
- Выпейте, - жена Смородина засмеялась от растерянности, что с ней редко бывало - чтобы она терялась. - Выпейте, закусите, потом и пойдете, - боялась она, что ли?
Еще выпили. И закусили.
- Пойдем, - нетерпеливо сказал художник Коля. - А то нагнали тут мистики какой-то. Пойдем, что там такое?
Пошли.
Вошли в маленькую комнатку… Смородин снял белую тряпку с холста, целую простынь. Руки его мелко дрожали; он крепко прикусил мундштук и засунул руки в карманы брюк. У него даже в животе заныло.
Художник прищурился на картину… Долго смотрел… Потом посмотрел на Смородина…
- Самоубийца, - сказал тот, слабо кивнув на холст. Голос его охрип.
Художник засмеялся и даже не спохватился, что, может, грешно смеяться-то. Не увидел, не заметил, не обратил внимания, какой стоял Смородин - весь наструнившийся, весь отчаянный и жалкий, как на краю обрыва стоял и боялся смотреть вниз.
- Чего ты? - спросил тихо Смородин.
- Ты прямо напугал меня, - добродушно сказал Коля-художник. - Я уж думал, тут правда черт-те чего… Не вышло, Константин. Самоубийца… - он опять невольно хохотнул. - Тут до самоубийства-то еще далеко, друг. А чего ты туда полез-то? А?
Смородин молчал. Чтобы не выдать, что с ним творится, не смотрел на художника, смотрел на картину и кусал мундштук. И тут, видно, понял художник, как он немилосерден, жесток.
- Костя!.. - окликнул он. - Ты чего? Брось ты так… Давно надо было позвать меня - не тратил бы год на эту мазню. Надо учиться, дружок, надо много уметь… Ну куда тебя, к черту, понесло - самоубийца! Тут еще и ремесла-то нету. Тут ни примитивизма, ни реализма… Ничего, - он посмотрел на картину. - Ты человек способный, это я тебе не из какой не из жалости говорю. Способный. Но абсолютно неграмотный. Да и тема-то вовсе не твоя, ты вон какой… окорок, с чего вдруг самоубийство-то? Да ведь как выдумал!.. Ловко. Но это штука, дружок, фокус, а фокус не удался. Не переживай. Хочешь, буду учить тебя?
- Вон отсюда! - раздался вдруг сзади них голос. Художник Коля и Смородин вздрогнули от неожиданности, оглянулись. Стояла жена Смородина, Зоя, смотрела в упор на художника, и глаза ее полыхали… не гневом даже, а - гибелью, крушением. Изождавшиеся ее глаза кричали болью.
- Вон из квартиры! - повторила она, глядя на художника.
- Зоя… - хотел что-то сказать Смородин.
- Вон! - крикнула Зоя. И топнула ногой. И лицо ее тоже исказилось болью. - Вон! Вон! Вон!!!
Художник Коля ничего не понял, но испугался, понял только, что тут сейчас должно что-то случиться… И, даже не показав никак, что он удивлен или что ему странно все это, - пошел вон. Подошел к двери, оглянулся…
- Во-он!! - закричала истерично жена Смородина. Схватила мужа за руку и потащила вслед за художником. И говорила, как в бреду, торопливо, едва разборчиво: - Спусти его!.. Двинь сзади! Скорей!..
Смородин и сам тоже испугался. Шел за женой, не противился… Художник, видя такое дело, поскорей вышел из квартиры и поскорей же начал спускаться по лестнице. А жена Смородина все тащила мужа за рукав - Смородин невольно отметил, какая у нее сильная рука, - и все торопила, все повторяла:
- Спусти его! Вниз его, вниз его, вниз… Двинь его! Скорей же!
На лестнице, увидев внизу уходящего художника, бросила руку мужа и стала показывать, как надо спустить художника вниз: торопливо, с силой совала острым кулаком в воздух, вниз, и твердила, и твердила:
- Догони его! Догони - двинь его, двинь!

Пьедестал - Шукшин Василий Макарович => читать онлайн книгу далее

Комментировать книгу Пьедестал на этом сайте нельзя.