А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я-то думал, что она давно потеряна, и безвозвратно, но вот старушка Мария Антуанетта нашла ее. Поэтому мне необходимо завтра же уехать.
— Но вы дали обещание прийти завтра на мое вечернее выступление! — запротестовала гостья.
Теперь требовалось срочно, уладить возникшую неувя-зочку, но это ему не составит труда, ибо если и были на снеге три вещи, с которыми у П. Т. Карстерса никогда не
возникало затруднений, то две из них имели самое непосредственное отношение к женщинам. И сейчас он точно знал, что надо делать.
— Мне очень жаль, дорогая,— очень убедительно сказал он, наклонился к ней и поцеловал. Потом взглянул в ее сияющие глаза и покачал головой в знак нескрываемого огорчения. Эта добрая душевная женщина не играла с ним, в ней не было ни грана фальши, но была какая-то неукротимая звериная страстность, столь же безошибочно угадываемая в ней, сколь и манящая. Он снова ее поцеловал, теперь продолжительнее, потом крепче обнял и нежно приласкал. Она подалась к нему и стала медленно тереться о его бедро. Глаза у нее были широко раскрыты и оставались такими на протяжении последующих восьмидесяти минут, в течение которых они занимались любовью. Они покинули постель лишь в десять вечера и, покончив с бренди, в первом часу,ночи вновь возлегли на ложе любви. Когда она пробудилась на следующее утро в одиннадцать, на ее заспанном лице все еще сияла улыбка, и она увидела, что он сидит на краю кровати и наблюдает за ней нежным взором.
Поцелуи, объятия, пожелания доброго утра.
— Тебе правда надо ехать? — спросила она.
— Дело чести. У меня нет выбора,— заявил он будничным тоном, не терпящим возражений.
— Ты удивительный человек,— произнесла она, но в ее голосе не было ни тени мольбы.
— Возможно, но когда-то я был много хуже. Это так, между прочим,— признался он грустно, разглядывая ее соблазнительные формы.— В молодости я, знаешь ли, не без успеха грабил банки, я был вором и преступником.
Она рассмеялась. У этих американцев такое восхитительно мрачное чувство юмора.
— Я не шучу,— настаивал ее красивый любовник. Он потрепал ее по плечу, ее глаза раскрылись шире, и она шумно вздохнула.— Я ни капельки не шучу. Три года я был членом лихой банды — в нашем деле мы не знали себе равных.
Сквозь отворенную дверь спальни он увидел зеленый металлический чемодан и подумал о Сэмми. Мария Антуанетта, конечно же, не дурак, без колебаний заключил про себя Карстерс, но если дело и впрямь стиль трудное и важное, как он о том интуитивно догадывался, тогда им не обойтись без Сэмми Гилмана. Нелишним будет также вызвать и неугомонного итальянца.
Сэмюэль Мордекай Гилман, невысокий коренастый человек с серыми глазами и неукротимой страстью к вычислениям, взглянул из окна своего кабинета на гирлянду светящихся неоновых огоньков и машинально начал подсчитывать затраты на освещение высящегося перед ним большого отеля. От этой привычки не было никакого спасения, ибо мозг Гилмана помимо его воли проявлял свой математический талант, и к тому же этот мозг был наделен памятью, в которой застревало множество разнообразнейших фактов и фактиков, включая и стоимость киловатт-часа электроэнергии в Лас-Вегасе. Запоминание подобных данных не имело никакой иной цели, кроме как отвлекать его ум от суматошной круговерти лас-вегасской жизни. Даже будучи храмом удовольствия, воздвигнутым посреди пустыни и призванным развлекать и ублажать, сей град предлагал слишком много искушений, которые выстраивались в бесконечную иррациональную последовательность. Хотя, размышлял он, по существу никакой последовательностью тут и не пахло.
Гилман при этом имел в виду цифры на рокочущих колесах рулетки, и горки разноцветных фишек, и круглосуточно работающих дантистов, и «мгновенную регистрацию брака в часовне, с орхидеей для новобрачной», всего за 39 долларов и 95 центов, и эскадроны малорослых телохранителей, и взводы крупных блондинок из кордебалета, и нескончаемый двадцатичетырехчасовой световой день, когда люди завтракают в три Пополудни и никого это не удивляет. Жизнь здесь текла размеренно и спокойно, все шло как по маслу на протяжении всех 365 дней в году, так что никогда нельзя было сказать, в какое время следует чистить зубы, а в какое снять девочку на улице или разводиться. Как бы там ни было, климат тут райскЕйу жалованье отличное, а пироги с сыром не хуже, чем в Нью-Йорке. Ни загрязненности воздуха, ни уличной преступности, проблем с паркингом никаких, а вокруг масса симпатичных 'женщин, у которых — как выражается Фрэнк Лессер — ослепительные зубы и отсутствуют фамилии.
Мистер Гилман обратился к своему калькулятору и не смог сдержать улыбки при виде итоговой суммы. Колечко, он был прав. Он мог бы обнаружить этот чертов приборе если бы удосужился хорошенько поискать, ибо сам был почти что экспертом по электронике. Но ему
доставляла особое удовольствие мысль, что можно доказать наличие спрятанного в казино «балующего» устройства лишь с помощью математических расчетов. Ему нравилось не ошибаться.
Он никогда не ошибался — ну, почти никогда. Он не ошибался, когда они грабанули броневик, не ошибся при подготовке дела с поездом и с ювелирной точностью вычислил график ездок инкассатора — до секунды. Он лишь однажды ошибся — в ту ночь, когда все полетело к черту и сцапали Барринджера. И то его ошибка вряд ли на что-то могла повлиять, потому что их сдал осведомитель, который очень скоро тоже мало на что мог повлиять. Об этом позаботился Мочила с помощью своего «смит-энд-вессона» К-38. Карстерс всегда предпочитал револьверы автоматическим пистолетам, рассеянно вспомнил Гилман.
В этот самый момент в кабинет на четвертом этаже вошел Гарольд Дорелли и нарушил раздумья Гилмана. Дорелли, чье смуглое бесстрастное лицо напоминало лицо сорокапятилетнего Джорджа Рафта, был дюймов на шесть выше голливудской звезды. Дорелли не был ни киноактером, ни гангстером — последнее обстоятельство было особенно важным в праведном штате Невада, где людям с криминальным прошлым не выдают лицензии на содержание игорных заведений. Среди работодателей Дорелли было несколько человек с впечатляющей в преступном мире репутацией и с кучей денег — это были «Кливлендские ребята». Менеджер казино Дорелли работал на «Кливлендских ребят», а Гилман работал на Дорелли.
— Ну и что ты обнаружил? Сходится? — спросил Дорелли.
— Почти до последнего пенни,— ответил Гилман.— Как я тебе и сказал на прошлой неделе, кто-то использует электронного «баловника», чтобы манипулировать рулеткой номер три. На этом колесе уже в течение десяти дней каждый вечер выплачивается выигрышей на семь пятьсот — девять пятьсот больше, чём обычно. И это не случайность.
Дорелли кивнул.
— Ты же не веришь в случайности, Сэмми?
— Нет, в особенности когда речь идет об игорном бизнесе. Я верю в арифметику, в теорию вероятности, в научную предсказуемость результатов — как и ты сам. Если бы дело обстояло иначе,— напомнил он своему хозяину,— ты бы был в другом бизнесе.
Сэмюэль Мордекай Гилман был, конечно, как всегда, прав.
И не выказал неудовольствия по этому поводу — ведь он опять, с неизбежностью, оказался прав!
— Смог бы это в одиночку провернуть кто-нибудь из пришлых, или тут не обошлось без кого-то из наших служащих? — раздумчиво произнес менеджер казино «Дезерт делайт».
— Гарольд, наши машины оборудованы новейшими и надежнейшими защитными системами — ты же сам знаешь.
Коренастый калифорниец и на этот раз опять был прав. Тут должен быть какой-то «подсадной» — сообщник среди служащих казино. Это означало, что обоих с их электронным «баловником» необходимо ликвидировать, но Дорелли не собирался обсуждать с Гилманом такие мелочи. Они без слов понимали друг друга в таких делах: убийства и всякие иные нарушения закона не подлежат обсуждению. С амбициозными авантюристами, посмевшими стырить порядка 89 тысяч 600 долларов, принадлежащих «Кливлендским ребятам», должно было произойти нечто очень кровавое и противозаконное, но Гилман предпочел об этом не думать.
— Ты мне должен сто долларов, Гарольд,— напомнил он своему работодателю.
Воспитанный в строгих традициях лас-вегасского этикета, в котором уклонение от расплаты за проигранное пари почитается грехом худшим, чем убийство собственной матери или ночное недержание мочи, менеджер «Дезерт делайт» тут же отдал свой проигрыш. «И как это я запамятовал»,— сердито подумал он, доставая две полусотенные купюры. Положив бумажник в карман, он нащупал сложенную телеграмму.
— Да, тут для тебя телеграммка,— сказал Дорелли и выложил желтый конверт телеграфной компании «Вестерн юнион» на стол рядом с арифмометром.
Гилман разорвал конверт, прочитал, а потом перечитал послание от Марии Антуанетты. Он не смог скрыть удивления — этого он никак не ожидал. Ведь с этим было покончено много лет назад. Он взглянул на свои водонепроницаемые и противоударные швейцарские часы: у него оставался только двадцать один чае, чтобы успеть туда. Не ехать. нельзя, коль скоро речь идет об авторучке дяди Чарльза.
— Плохие новости, Сэмми?
— Сам не знаю, но мне необходимо немедленно отправиться на Восток.
— Ты надолго?
Калифорнией неуверенно пожал плечами.
— Думаю, что недельку или что-нибудь около того.
— Арти сможет присмотреть тут за всеми делами,— прикинул Дорелли вслух.— Скажи, дело плохо? Что в телеграмме?
Гилман помолчал, раскуривая короткую карибскую сигару, и, прежде чем ответить, выпустил два клуба дыма.
— Надо думать,— ответил он.— По моим расчетам — а я всегда все точно рассчитываю,— этот человек не стал бы посылать такую телеграмму, если бы не случилось большой беды.
— Тебе нужны деньги? — великодушно поинтересовался менеджер казино, будучи истинным лас-вегасским аристократом, который был уверен, что любую в мире проблему можно решить с помощью женщины или денег.
Человек, который никогда не ошибался, поблагодарил его и отрицательно помотал головой.
— Не деньги — ствол. Не удивляйся, Гарольд,— посоветовал Гилман с печально-лукавой усмешкой.— То, что я столь расчетлив и уповаю на статистику, вовсе не означает, что в своей разгульной молодости я не был первостатейным уголовником — знаешь, я стрелял, не целясь, с обеих рук. У нас была та еще банда: крутые ребята, которым любое дело по плечу,— теперь таких только в кино показывают. Однажды мы даже умудрились совершить налет на полицейский участок.
Менеджер «Дезерт делайт» вытаращил глаза.
— В свое время, мы были лучшими в своем бизнесе,— вспоминал сероглазый калифорниец.— Быстрые, ловкие, отчаянные и немного чокнутые. У нас в группе был даже акробат — громила из Бостона по имени Тони Арболино.
Если Арболино жив и на свободе, подумал Гилман, попыхивая сигарой, он тоже получит телеграмму. По этому поводу нет нужды делать расчеты. Это и так ясно.
Тони Арболино, балансируя на узкой металлической перекладине, взглянул вниз на рой полицейских, сгрудившихся у лестницы, и рассмеялся.
Он поднял автомат и, выпустив еще две очереди, прислушался к эху выстрелов. И снова рассмеялся — в духе лучших ролей Джимми Кэгни. Он понимал, что в его положении ничего смешного нет, но таким уж странным способом он зарабатывал себе на жизнь. Полицейские ответили ему градом пуль. «Э нет,— думал он, пригнувшись за массивной балкой,— это совсем не так смешно, как в старые добрые времена с Уиллистоном, П. Т. и другими ребятами. Ставки тогда были куда выше, противостояние куда опаснее. Тогда было Большое Дело. Большущее».
Из разных углов склада, где залегли полицейские, по нему били пять или шесть прожекторов: его пытались поймать в перекрестье лучей и непрестанно вели огонь. Времени у него оставалось в обрез — они быстро сжимали кольцо. Автоматные очереди и одиночные пистолетные выстрелы слились в оглушительную канонаду, и похожий на большого кота Тони Арболино стал вспоминать, куда же теперь бежать. Раздумывая о своем отходе, он выпустил подряд три очереди. Путь к отступлению ему продумали тщательно и во всех деталях — план был хорош, хотя и не слишком оригинален. Арболино поймал себя на мысли, что ребята в синих мундирах разыгрывают прямо-таки целое представление — особенно белокурый красавчик «герой», который вел группу захвата вверх по лестнице.
В то время, когда они в паре с Уиллистоном мочили легавых, этот симпатяшка, наверное, был первым артистом в школьном драмкружке, а сейчас он, смотрите-ка, какая «звезда»! Арболино присел на корточки, прячась от слепящих лучей прожекторов.
Вдруг прямо перед ним разорвалась граната со слезоточивым газом.Пора! И Арболино с проклятием разрядил магазин до конца. Задыхаясь и обливаясь слезами в удушливых клубах, он добрался до пожарного выхода под потолком, рванул дверь — и его лицо овеял свежий ночной воздух.
Ну вот и свобода.В этот момент симпатичный светловолосый полицейский добрался до верхней ступеньки и выстрелил. Распятый лучами прожекторов, Тони Арболино содрогнулся всем телом, устремил немигающий взгляд назад, все еще силясь выбраться наружу, но в конце концов потерял равновесие и рухнул с крыши вниз. Стрельба прекратилась...
— Снято! — заорал режиссер, и съемочная площадка снова наполнилась гулом полусотни голосов. Гримеры устремились к истекающему потом блондину, ассистентки сценариста стали листать сценарий, а две начинающие кинозвездочки, принципиально не носившие бюстгальтеров, точно бойцовые голуби, выпятили вперед груди, увидев приближающегося к ним фотокорреспондента журнала «Лайф» в окружении свиты пресс-агентов. Никто, кроме ассистента режиссера, который был здесь, по сути, никем, не обращал внимания на Арболино, беспомощно барахтавшегося в растянутой над землей страховочной сетке.
Ассистент режиссера помахал ему в знак одобрения и удовлетворенно поднял вверх большой палец. Улыбаясь, каскадер оттолкнулся от сетки, выпрыгнул и приземлился с ловкостью профессионального атлета. Да он и был им — сильным и гибким профессионалом с чемпионскими медалями, завоеванными в беге на длинные дистанции, в гимнастике и в борьбе дзюдо. Когда-то ему пришлось участвовать в куда как более опасных состязаниях, но здесь, в Голливуде, он и не заикался о тех мрачных играх. В этом городе его знали просто как одного из лучших каскадеров.
Вынув из кармана телеграмму, он откашлялся, выталкивая из легких остатки псевдослезоточивого газа, и отер лоб полотенцем, которое предусмотрительный ассистент режиссера оставил для него на сетке. Он получил телеграмму от Марии Антуанетты три часа назад, как раз перед тем, как отправиться на съемки, и теперь подозревал, что ему еще долго не придется ночевать в собственной постели. Хорошо, хоть съемки закончились, потому что надо поскорее возвращаться домой и собираться в дорогу. Он радовался, что на его банковском счету есть какие-никакие деньжата и что Мария верная жена, которая поймет, почему это ему вдруг приспичило срываться с места, толком ничего не объяснив. Да Арболино и не смог бы ей ничего объяснить, даже если бы очень хотел;
Нет, он даже понятия не имел, зачем его вызвали тауой телеграммой, но завтра вечером ему надо быть на ферме и встретиться с ними. Они все там будут. Это так же точно, как и то, что солнце сияет в небе, что летом идут дожди и что Мария улыбается ему каждое утро. Все там соберутся.
И очень может быть, что снова начнется череда убийств. Он не мог предугадать, как к этому отнесутся остальные, но сам, конечно, не шибко-то радовался. Он уже давно утратил вкус к этой их другой жизни: теперь у него жена, две дочурки. Ну, впрочем, он сам, по крайней мере, в отличной форме. Может, никого убивать и не понадобится, размышлял он, открывая платяной шкаф. Может, на этот раз все будет иначе.
— Еще посмотри! — сказал спокойным, безжалостным тоном большеголовый человек, которого все называли Малыш Джонни.
Это был крепкий смуглый мужчина с плечами как у портового грузчика, кем он и был в семнадцать лет, и ему совсем не подходило прозвище Малыш Джонни, но оно было не более бессмысленно, чем широко распространенная у американских таможенников привычка называть мужчин среднего роста коротышками или обращаться к самым отъявленным, самым продажным стервам «детка».
— Посмотри еще,— повторил он.
Была полночь. В казино «Фан парлор» весело стрекотали колеса рулеток и кассовые аппараты, но не все было так же хорошо в самом Парадайз-сити. Мистеру Джону Пикелису, владельцу казино «Фан парлор», а заодно и всего Парадайз-сити, сегодня было не по себе. Хотя он был одет в трехсотдолларовый костюм, а на его губах застыла улыбка — такая же шикарная, как и шелковый галстук от Диора,— в его черных пронзительных глазах затаилось глубокое раздражение.
— Говорю тебе, я обшарил весь дом раз десять, Джонни,— все перевернул вверх дном. Мы распотрошили все, что можно,— нервно повторял мордатый Бен Мартон. Пятидесятилетний капитан полиции стоял по стойке «смирно» на ворсистом ковре, слушая низкое гудение мощного кондиционера и истекая потом, точно батрак на плантации в жаркий солнечный день. Начальник полиции Мартон очень боялся Джонни Пикелйса, и это эмоциональное состояние было вызвано не только волнениями из-за первых признаков возрастной импотенции, но имело под собой более реальные основания. В Парадайз-сити только последний идиот или невежда взирал бы на Пикелйса без страха.
— Ищите, ищите.и еще раз ищите, пока не найдете! —приказал вождь местного преступного мира. Пресса — не местные газеты, само собой,— частенько называли Пике-яиса «рэкетиром», но это было такое же преуменьшение-его истинного ранга, как если бы Адольфа Гитлера назвали «задиристым», а знаменитую феноменально пышногрудую актрису-немку с киностудии «XX век — Фокс» — «дружелюбной». Он был безусловно и несомненно «папой», главой преступной организации, в чьей власти находился весь округ Джефферсон. Он локтями, кулаками и кастетами расчистил себе путь наверх: начав свою карьеру разнорабочим в порту, он шел, сметая все и вся на своем пути, и давно привык, чтобы все делалось по его прихоти. Хотя сейчас Пикелис занимал фешенебельный пентхаус и у него была внешность, которую возможно приобрести лишь после нескольких сеансов зубопротези-рования стоимостью в четыре с половиной тысячи долларов каждый, он по-прежнему рассуждал как простой портовый рабочий.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31