А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут был пустырь до нашей стройки, все время, вы меня слышите? Бред какой-то. Да и зачем вам вообще понадобился этот дом?
- Но мой друг... он живет... жил в нем.
- Жил? В котором году вы в последний раз были у своего друга, это вы помните?
- Был здесь дом, - неожиданно вступил в разговор второй, - я помню, был. Старый такой, трехэтажный, начала века, с итальянскими окнами и маленькими балкончиками, так, да?
Я кивнул, мне казалось, слова второго строителя возвращают меня к жизни.
- Так уж простите, но его почитай, лет семь как нет точно. У меня дочь там комнату снимала... - он запнулся и переменил и тему и тон. - Долгонько вы о своем друге не вспоминали, долгонько. Переехал, небось, давно. А вы, что, соскучились по нему неожиданно? Или о дне рождения вспомнили?
На меня он смотрел ос скрытой издевкой во взгляде. Увязая в грязи, я поспешил прочь со стройплощадки.
Бежать от него, бежать прочь, неведомо куда, лишь бы не видеть трактор, разгребающий развалины на пустыре и не слышать его надсадного тарахтения, лишь бы забыть этот безумный разговор, вернуться вспять и не заходить в Коптевский переулок, позвонить Андрею и спросить, что за дурацкую шутку сыграла со мной наша недолгая, в общем, разлука. Он-то все объяснит, все разложит по полочкам, скажет, что да как. Он знает, он должен, должен...
У меня не сохранилось воспоминаний о протекшем времени, помню, солнце начало клониться к закату, когда я, наконец, обрел некую ясность в мыслях, прогнал от себя кошмарные образы, что преследовали меня, подобно фуриям, наступая на остывающие следы, образы, то и дело сменяющие друг друга, один безумнее другого, затеняющие и подменяющие собой мир вокруг. Я не помню тех мест, мимо которых проходил, то медленно волоча ноги, не в силах бороться с видениями, то ускоряя шаг, переходя на бег, пытаясь в тысячный раз оторваться от моих фурий, спеша к какой-то неведомой цели, о которой забывал чрез минуту, а, мгновением спустя, видел ее в ином месте и ином обличье.
Наконец, мозг мой воспротивился, восстал и изгнал мучителей. Обессилев, я рухнул на скамеечку автобусной остановки.
Видно мой вид, мои жесты и блуждающий взгляд были столь пугающи, что женщина, стоявшая подле, поспешила отойти от меня, скрыться за стенкой остановки, точно боясь заразиться моими видениями.
Когда пелена спала и зрение очистилось, и я стал узнавать пейзаж, то поневоле удивился увиденному. И к удивлению моему тотчас примешалось облегчение и невыразимое желание сбросить, стряхнуть, скинуть обрушившуюся на меня тяжесть последних часов.
Я будто заново обрел утраченные силы. И бросился к ближайшему дому, дому, в котором жил когда-то давно, жил не один, а теперь, изредка, вновь посещаю его, возвращаюсь в знакомую квартиру, встречаюсь с его хозяйкой и не всегда тороплюсь уходить. К дому Веры.
Она была у себя - о, счастье, о, радость! - только что пришла и собиралась поужинать.
Она выслушала меня, мои сбивчивые сумбурные речи, мои вздохи и вскрики, мои укоры непонятно кому и обвинения непонятно в чем, сомнения и обещания, проклятья и благословения, выслушала всего меня, как когда-то очень давно; спокойно, но и со вниманием глядя поверх головы, и не спуская глаз с этой точки, лишь изредка кивая в такт окончанию фраз и совсем редко говоря свое обыкновенное: "да-да, понимаю". Выслушала и долго молчала, все так же, не отрываясь от выбранной точки, точно притягивала та ее неумолимо. Затем сказала тихо, я едва слышал ее, и в то же время внятно, так что я не мог не понять произносимых ею слов и интонации, с коей они произнесены были:
- Значит, ты излечился от своей болезни.
Не зная, что сказать ей на это, я просто подтвердил ее слова:
- Да... наверное.
- Это хорошо, - сказала она. - Очень хорошо. Я и не ожидала, что все закончится так просто и... так быстро... что вообще хоть когда-то закончится.
И, помолчав, добавила совсем уже тихо:
- Это счастье.
Я не понял, что она мне говорит, я мало что осознавал в те минуты. Но видел странное: удивительное смешение счастья и боли на ее лице. Точно Вера, наконец, дала выход переживаниям, что невыразимо долго, из года в год, копились у нее под сердцем, и теперь они, едва я завершил свои тягостные сумбурные речи, покинули ее навсегда.
Я спросил ее об этих своих мыслях; неосторожно и неумело, мои помыслы в те минуты касались лишь меня одного. Исчезновение места обитания Андрея, да и самого хозяина вместе с собственным домом занимало мысли мои без остатка, все, что происходило в это время вокруг так или иначе я пытался связать только с таинственным происшествием, все слова Веры и все ее взгляды я оценивал только так. И оттого не понимал и половины, из происходившего на самом деле, в реальности, что была отгорожена от меня ширмой моих сиюминутных восприятий.
Вера ничего не ответила на мои сбивчивые, полубредовые вопросы, она вздохнула глубоко, подобно человеку, решившемуся войти в ледяную воду и пробующему ее пальцами ног, и поднялась со стула. Решимость наполняла ее с каждым новым словом, каждым новым движением.
- Поедем к тебе, - буквально приказала она, и я повиновался ей беспрекословно, в глубине души все же терзаясь множеством вопросов, не находивших ни слов, ни образов для выхода. И потому как не мог я их ни сказать, ни показать, мне оставалось лишь медлить, изобретая причину, помогшую бы прорваться на свет хотя бы одному из их великого множества.
Потому я не спешил, она же, напротив, торопилась, говоря, что должна обернуться туда и обратно, что у нас, она подчеркивала это сочетание "у нас", не так много времени. Я спросил ее об этом, что даст промедление, или что отнимет оно, Вера же либо не знала сама, либо не хотела ответить и лишь торопила меня.
Я снова спросил ее разрешения остаться переночевать с нею, и снова получил согласие. Всякая мысль о том, что я останусь наедине с пустотой маленькой квартирки на окраине города, ужасала и терзала меня невыносимо, а потому, всякий раз, когда мысль об этом пронзала мое сознание, мне жизненно необходимо было любое подтверждение того, что я не останусь наедине с собой.
Вера ни словом не упомянула Андрея, за все время нашего разговора и наших торопливых сборов. Меж тем он точно присутствовал рядом с нами, невидимый и неощутимый ничем, кроме иррационального осознания самого этого факта, и эта неощутимость моего лучшего друга мучила меня и поминутно возвращала к пустоте своей квартиры, куда направлялись мы по причине, известной лишь самой Вере. Да, быть может еще, и самому Андрею. Я лишь мог надеяться, что эта причина связана с его исчезновением, причина, которую я, по прихоти судьбы или ее злой усмешки, не заметил в собственном доме.
Полчаса едва минули, а мы уже были у порога моей квартиры. Вера прошла в комнату первой, я задержался на пороге, отыскивая в темноте выключатель, дабы изгнать страхи и окружить себя и ее спасительным коконом света.
Она подошла к зеркалу, принялась что-то искать в подзеркальнике; за все это время она не произнесла и единого слова. И, наконец, нашла. Открыла средний ящичек и вынула оттуда какую-то белую коробочку.
Странно, но до сей поры я не замечал, что в подзеркальнике наличествует средний ящичек. Все время он был заперт на ключ, сам же ключ торчал в замке и, кажется, никогда не покидал своего обиталища. Я никак не мог оторвать взгляд от руки Веры, с такой изумительной легкостию изменивший привычный мне, отлаженный порядок мироздания и открывший в нем неведомые до сего дня вещи, о существовании которых я, проживший в этой квартире восемь с половиной лет безвылазно и всякий предмет обстановки знавший и ощущавший одними лишь кончиками пальцев, иной раз не прибегая к незаменимым услугам зрения, я обставивший комнату собственноручно, не подозревал вовсе. Чтобы убедиться в истинности происшедшего на моих глазах, мне пришлось снова прибегнуть к тактильным ощущениям, к помощи пальцев, - я осторожно потрогал новообретенный ящичек, с трудом заставляя себя верить в его непреложную реальность.
Ящичек был отперт, Вера извлекла из него сверток, вначале показавшийся мне белой коробочкой и подала мне; опять же без единого слова.
- Что это? - спросил я, тревожно разглядывая сверток и никак не решаясь его вскрыть. Вера сделала движение ко мне, но подходить не стала, лишь произнесла короткое: "вскрывай!".
Узел не развязывался, я сорвал веревку и, не в силах сдержать волнение, принялся разрывать бумажную обертку.
Внутри были бумаги и фотографии. В глазах рябило, ни сразу, а спустя минуту или более, я смог прочесть заглавия документов, что держал в руках. Свидетельство о смерти, копия медицинского заключения, справка из морга, копии каких-то протоколов с места происшествия, две газетных вырезки, уже потемневшие от времени, бумага с Введенского кладбища с указанием номера участка и захоронения, снимки, должно быть, оттуда: серый могильный камень с золотой надписью, несколько человек вокруг. Одни старики, лишь в сторонке темноволосый молодой человек в твидовом костюме не по размеру, вне себя от горя, смотрит не на камеру, а на собственные руки, сложенные ладонями кверху, точно молится. На другом снимке он уже поднял голову, рядом с ним оказалась девушка, его ровесница.
Я присмотрелся к паре.
И вскрикнул, узнав на снимке самого себя. И Веру в той девушке. И моих родителей на предыдущем снимке. И маму Андрея, которую Вера держала под руку.
Торопливо, стараясь не разжать заплясавшие враз пальцы, ибо, если разожму, - все потеряю, не верну более, - принялся прочитывать документы.
"Настоящим уведомляется, что Кокарев Андрей Нилович 67 г. р. ... в результате множественных ран в области... полученных в результате дорожно-транспортного происшествия... на пересечении Большой Яхонтовой и улицы Академика Волкова... в двадцать два тридцать пять... при столкновении автомобилей "Жигули" ВАЗ-21063 и "Москвич" АЗЛК-412... владелец последнего из указанных явился виновником... и скончался в больнице... проведенный анализ крови на наличие алкоголя, предположений, относительно возможного опьянения не подтвердил."
Бумаги, точно тяжелые снежные хлопья, рассыпались по полу между мной и Верой.
- Что это? - снова спросил я, и ожидая и не ожидая ответа на свой вопрос.
- Андрей умер, - тихо ответила Вера после долгой паузы. - Умер девять лет назад.
И снова тишина. Не знаю, когда я услышал эти слова, через сколько времени после того, как Вера произнесла их, они проникли в меня, преодолев все препоны и преграды, выстроенные за столь долгий срок. Должно быть, прошла малая вечность.
- Девять... лет? Девять?
- Двадцать четвертого декабря девяносто первого года. Попал в аварию, возвращаясь домой с работы. На следующий день мы вдвоем, и твоя мама вместе с нами, заехали за ним в морг. Через два дня были похороны.
- Не-не помню.... А снимки?
- Фотографии были сделаны в сентябре следующего года, двадцать девятого числа, в день рождения Андрея. По просьбе его матери... она попросила всех нас быть там, чтобы отметить его двадцатичетырехлетие. Сфотографировать нас всех она попросила одного своего знакомого. Вторая копия предназначалась тебе, чтобы ты... - она запнулась, не зная, как лучше сказать. - Словом, как память. Ты тогда уже переставал верить в то, что Андрей умер, на кладбище у тебя случилась истерика, едва ты прочел надпись на могиле.
- Я не верил, - я не утверждал и не спрашивал, я взвешивал слова, пытаясь понять их.
- После смерти Андрея, у тебя случился нервный срыв. А следом за ним начались провалы в памяти, сперва короткие. Затем охватывающие все большие и большие промежутки времени. Неделю, месяц, год.... Постепенно ты позабыл все, что случилось до декабря девяносто первого. К лету следующего года тебя уже невозможно было переубедить. Ни мне, ни маме... никому. Ты... ты... - она запнулась, - он для тебя словно бы...
Она не договорила. Слишком очевиден конец у этой фразы, чтобы стоило его произносить.
А я... голову резко сдавило, обжигающий обруч впился в затылок, лоб, виски, боль нарастала, новая боль, еще и еще... точно рабочие с той стройки, с Коптевского, методично, размеренно, с секундными интервалами, взрывами сносили старый дом начала века. Он медленно оседал, утопая в собственной пыли, растворяясь в грохоте, тонул и плавился, растекался и исчезал... навсегда, навсегда....
Серые стены некогда бывшие голубыми, узкая комнатенка, вся обстановка которой: кровать, тумбочка, крохотный шкафчик у стены, стул и стол у окна, рядом с подоконником. За окном - второй этаж, забранное решеткой окно, весеннее небо, запахи земли и мокрых веток, приносимые с каждым порывом ветра. Облака бешено мчатся по небу, тщетно пытаясь догнать друг друга, солнечный диск то скрывается за ними, погружая комнату в легкие полусумерки, чтобы тут же вырваться из их объятий и снова осветить....
Вера, в перламутрово-синем платочке с легкомысленными корабликами, повязанным под горло, сидит у окна, смотрит то вниз, то в комнату. Тихая, неловкая. Сидит и молчит, переводя взгляд то туда, то обратно, потеребит платочек и снова складывает руки на коленях. Я что-то говорю, я пытаюсь доказать, но она нерешительно, будто сомневаясь, верно ли поступает, качает головой. А потом входит медсестра с новой порцией таблеток....
Мама и папа - один раз вдвоем - папа у окна, все время смотрит в пургу, мама то плачет, то смеется, и не решается вытереть слезы, едва видные в свете сорокаваттной лампочки под потолком. Папа молчит, не зная, как подступиться, предоставляя начать разговор маме, мама начинает свой рассказ, потом, извиняясь, поясняет, что она хотела сказать, потому, как выходит не совсем складно. Зачем-то достает оплаченные счета, точно я не могу поверить ее словам, и те, что они не в состоянии оплатить. И быстро убирает, едва завидев взгляд отца....
Похороны мамы Андрея. Я сожалею, что его самого нет, что он то в командировке, то не дозвонишься. В тесном "Пазике" не развернешься, машина идет ходко, дорога неровная, гроб перекатывается в каталке, стучит о металлические борта, почти у самых моих ног, - Вера сидит напротив меня. Тишина, лишь шум мотора микроавтобуса, везущего нас на кладбище. Я снова сожалею о том, что Андрей не приехал, собравшиеся молчат и смотрят кто куда, не решаются обратить взор ко мне. Вера наклоняется к соседке и шепотом говорит что-то о деньгах, обрывок фразы долетает до меня: "все потрачено, у меня на себя почти ничего не осталось". Соседка понимающе кивает и все же не решается обернуть взгляд в мою сторону....
Звонок. Я подхожу к телефону. Андрей, как я рад тебя видеть! Ты где пропадал все это время? Без тебя столько всего.... Он осторожно покашливает, извиняется, почти все время извиняется. Говорит, что скоро будет, что постарается, что понимает, так уж получилось, так вышло, что он надолго уехал, не предупредив никого. А сейчас вот ни с того, ни с чего свалился, но уже поправляется, скоро все будет в полном порядке. Обещает и снова извиняется. Я кладу трубку после долгой беседы и оборачиваюсь к внимавшим мне стенам пустой однокомнатной квартирки на окраине города: вот, видите, он и позвонил. Я знал, что позвонит, он не мог не напомнить о себе, как же иначе. Надо предупредить Веру, я звоню ей, голос мой срывается, наталкиваясь на стену, и замирает. Как, ты мне не веришь, но почему. И она молчит, не зная, что ответить на мой вопрос....
Серый камень с выбитыми буквами. Я уже не плачу, но по-прежнему не могу смотреть на фотографа, он что-то говорит, просит о чем-то, кажется, чтобы ближе подошли друг к другу, не вмещаемся в кадр. Я плохо понимаю его, что значит, не вмещаемся в кадр, мог бы отойти подальше.... Кто-то шепчет мне на ухо простые слова. Я пытаюсь не слушать, я готов заткнуть уши, но нельзя, и потому я просто не слушаю того, кто говорит мне простые слова....
А потом... память изменяет мне, я вижу, я слышу простые слова, слова, которые все же сумели настичь меня....
И боль, и страдание и спуск вниз, вниз, к холоду, к ледяной непогоде, к покрытому торосами океану, в воды которого я падаю, падаю, в ветре, пронизывающем насквозь, несущем снежную крупу и колко бросающему ее мне в лицо.
Холод безысходности. Одинаковый для всех.
Я приседаю и начинаю медленно собирать рассыпавшиеся бумаги. Боль утихает, уступает, отходит, но кто знает, когда она затихнет окончательно. Вера нагибается вместе со мной.
Я отдал все собранное ей, и она перевязала той же ленточной, - узел распутывался так просто, - и положила на угол серванта.
- Я не помню... когда это началось? - Мой... - я так и не договорил.
- Наверное, той весной. Может, чуть позже.
- Да, весной случаются... обострения, - произнес я как можно более отстраненно.
- Весной случается многое.... Мы познакомились и сыграли свадьбу тоже весной.
- Я помню. Моим свидетелем был Андрей.
- Кроме него и Нины никого и не было. Твои родители не пришли, моих у меня не было никогда.... Может, поэтому твои так и не дали согласия на брак.
- Он тоже был против. Но все же пришел.
- Андрей был твоим лучшим другом. Единственным, - устало сказала она. - Я никогда не осмеливалась занять его место... при его жизни. Но... он оказался так нужен тебе и после своей смерти.... я так и не смогла этого ни понять, ни....
- Я просто не мог себе представить...
- Я понимаю. Конечно, я была плохой женой, что уж говорить, но тебе хорошая жена едва ли нужна была. Вы всегда были слишком близки друг другу, его общество вполне заменяло тебе любое другое. Тем более, мое. На роль любовницы я еще могла подойти, но что-либо другое...
- Ты несправедлива.
- После его смерти ты ушел от меня.
- Мы развелись с тобой раньше.
- Ты ушел от меня к Андрею, - она вздохнула устало. - Ты выдумал себе идеального друга, с которым невозможна ссора и который всегда найдет лучшие слова и посоветует то, о чем втайне мечтаешь и на что робко надеешься. Я не могла с ним конкурировать, да и можно ли сравниться с фантазией. А ведь он был тебе не только другом. Еще и учителем... может, даже в чем-то отцом, духовным отцом, я хотела сказать.
1 2 3