А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Яковлев Лев Сергеевич

Романтичный наш император


 

На этой странице выложена электронная книга Романтичный наш император автора, которого зовут Яковлев Лев Сергеевич. В электроннной библиотеке zhuk-book.ru можно скачать бесплатно книгу Романтичный наш император или читать онлайн книгу Яковлев Лев Сергеевич - Романтичный наш император без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Романтичный наш император равен 206.84 KB

Романтичный наш император - Яковлев Лев Сергеевич => скачать бесплатно электронную книгу



«Лев Сергеевич Яковлев. Романтичный наш император»: Приволжское издательство «Детская книга»; Саратов; 1992
Л. Яковлев
Романтичный наш император
В марте жара печей не хватало, чтобы согреть Гатчинский дворец. Павлу казалось, что он видит укоризну на лицах людей, привязанных его капризом к этому продутому сквозняками, мрачному дому. Не будь он — строптивый наследник престола, двор выезжал бы сюда только летом, на неделю-другую, ягодной порой, когда вечера бесконечно долги и трава хранит тепло до полуночи. Павел не разговаривал почти ни с кем, муштровал свое крохотное войско, читал, уходил надолго в лес после обеда. Обычно путь его отмечал неровный край болота, где взбухали из снега мшистые кочки, алели крохотные пятнышки клюквы, хрустел под ногами тонкий ледок. Здесь встречал он несколько дней подряд Наталью Федоровну Плещееву, первый раз едва сумев скрыть удивление, когда, не узнав ее со спины в широкой суконной накидке, догнал — и замер, поразившись показавшемуся незнакомым, удивительным здесь, тонкому, с неуловимой примесью татарской красоты, лицу под опушенным беличьим мехом капюшоном. Налетел ветер, лапа огромной старой ели сбросила снег за спиной у женщины, но та стояла не шелохнувшись и глядела насмешливо.
— Так вы тоже любите эти места, государь?
Павел поперхнулся, вздрогнул, увидев ее лицо отчетливо, до самой мелкой черточки, словно в миг поцелуя; поразился, как раньше не замечал радужного сияния глаз, в которых вспыхивал и гас холодный огонь.
— У меня нет выбора.
Она словно не слышала. Глядела пристально, завораживающе, и губы ее дрожали слегка.
— Чуть дальше, за рябинником, всегда свежие заячьи следы. А раз я видела серебристую сову на развилке дерева.
— Вам не следует ходить здесь одной.
— Но вы — ходите.
Он вновь не нашелся, что сказать, и предложил Наталье Федоровне руку. Два дня спустя, почти на том же месте, они встретились снова, в пятницу — тоже. Павел ощутил вдруг, что его охватывает легкое беспокойство при разговорах с Сергеем Ивановичем Плещеевым, и в понедельник, позвав его к себе в неурочный час, быстро, решительно рассказал о встречах на краю болота.
— Говорю вам не потому, что полагаю, будто сплетня может стать меж нами, но предвидя доброжелательное участие, в делах подобного рода неизбежное. Ваше право верить мне или нет.
Плещеев мягко улыбнулся:
— Можно ли иначе? Гатчина, впрочем, не Петербург, надеюсь, не будет и помыслов о сплетне.
— Хорошо и это, — усмехнулся Павел, выбив заложенной за спину левой рукой дробь по столу. Плещеев подался к нему, заговорив негромко, глухо:
— В вашей воле довольствовать этим.
— А… Оставьте, Сергей Иванович, — просто, словно давно слова эти выносил, ответил Павел, — оставьте. Было уже. Искать популярности или, хуже того, перед гвардией заискивать — не стану.
— У меня и мысли о том не было! Опора монарха — весь народ. Но должна быть и опора ближайшая, люди, на которых государь может положиться, способные волю его понять и выполнить.
Павел пожал плечами, вежливо улыбнулся и ничего не ответил.
Неделей позже ударил запоздалый мороз. Наталья Федоровна больше не выходила к болотам, и цесаревич все удлинял свои прогулки; эхо в соснах стало звонким, отчетливым, он невольно ускорял шаги, чтобы не слышать за спиной их отзвука. Изменилось и время прогулок — теперь он выходил по утрам, до развода караула.
Однажды, собравшись чуть раньше обычного, он, поглядев в своей комнате на часы, стал спускаться по лестнице не спеша, словно должен был выйти из дворца точно в назначенное время. Дежурный офицер вытянулся молодцевато, Павел узнал его и поморщился слегка: майор Грузинов, присланный в гатчинские лейб-казаки шесть лет назад, еще сотником, осенью отличился в Польском походе с Суворовым. Неприятна Павлy была и вся эта кампания, и то, что люди его оказались рады в ней участвовать, — но в двух шагах от офицера он заставил себя остановиться, спросил, как дела у братьев майора, их, помнится, было трое или четверо. Грузннов, не теряя выправки, но и без солдатской торопливости, ответил. Цесаревич, обрадовавшись тому, как легко справился со своей неприязнью, стал расспрашивать дальше, вспомнив тут же, что майор — внук Романа Намчевадзе.
— Твой дед хотел ведь, чтобы Грузия под рукой российских государей была?
— Да, ваше высочество. Потому и пришлось землю свою покинуть.
— Но вы с братьями ее и не знали? Ты ведь деда не застал в живых?
— Нет, не привелось. Только снится иногда. Перед Липовым полем — всю ночь горы виделись. Просыпался два раза: думал — убьют, вот и показывает Бог родину.
— Так не Дон, Кура?
— Нет, не Кура. Дед жил на Риони. Вы наши реки знаете?
— Немного.
— Дон люблю. Но — сам, по-своему. А родину — от крови. Повидать бы!
— Что же, может, и сбудется.
— По молодости, на Дону еще, мечталось: собрать молодцов, как Ермак, и на Телави…
Павел оглядел майора пристально, от напудренных буклей, под которыми чудились жесткие казацкие кудри, до пошитых умело сапог — видом уставные, были они из мягкой кожи и облегали ногу словно чулок. Потянулся невольно к его плечу, задержал ладонь — и, улыбнувшись мягко, повернулся к двери.
* * *
Зимний дворец мерцал над площадью, как маскарадный павильон. Россыпью разливалось разноцветье отблесков окон по белесым камням, тронутым изморосью, уходящим от фасада в темноту.
Отводя от висков букли парика, скользнул за дрогнувшую занавесь к окну, приник лбом к перекрестью рамы камергер двора Екатерины Алексеевны граф Эльмпт. Равнодушно поведя взглядом по мощенной радужными пятнами площади, повернул в профиль узкое, недоуменное лицо.
— Вам водить, граф, — негромко сказала у него за спиной, приподымая край занавеси, невысокая пепельноволосая женщина в открытом платье бархата под цвет глаз.
— Я счастлив, — оборачиваясь, Эльмпт колыхнул золотистую ткань, дрогнувшую фестонами, нагнулся к обнаженному плечу, — счастлив слышать просьбу из ваших уст.
— Но ваша очередь…
— Но повязку принесли вы, — и, не давая ответить, он, отбрасывая легкую ткань занавеси, шагнул в комнату.
— Что повелите этому фанту?
Уронив голову на руки, Эльмпт вдохнул аромат духов, впитанный фантом в те мгновения, когда его сжимала чья-то горячая ладонь. Горьковатый запах должен был заставить чаще биться сердце, но только холодный, спокойный расчет знатока языков красок и ароматов подсказывал, сколько страсти в женщине, несколько часов назад касавшейся груди, шеи, плеч флакончиком этих духов… Он едва не рассмеялся вслух. Если бы духи принадлежали женщине! Утонченный Строганов, афинянин среди диких скифов, лишь недавно, по приказу государыни, отозвал сына из Парижа. Три года, как чернь надругалась над парками и дворцами Версаля, но вдохнуть довольно горьковатый запах вереска, закрыть глаза, чтобы привиделось разноцветье огней меж куртин и боскетов из роз…
— Этому фанту — поцеловать Екатерину Ивановну Нелидову.
Эльмпт быстрым движением отбросил повязку на затылок, поднял над головой фант. С мягкой улыбкой, наклонив слегка голову к плечу, приподнялся со своего места граф Строганов, в уголке переглянулись две разом смолкшие фрейлины, — но Эльмпту, любимцу императрицы, можно было все, и сидевшие в комнате поворачивались к первому от камина окну, у которого откинулась в кресле темноволосая хрупкая женщина со смуглым гладким лицом. Строганов пробирался не торопясь в центр, к столу, на котором разыгрывали фанты, улыбаясь иронически-мудро: ровно никакой цены не имеет, что люди делают, важно лишь, что они думают об этом. По комнате проходил уже легкий, но становящийся все настойчивее шепоток: «Екатерина Ивановна, просим, просим!» — смолкший, едва Нелидова поднялась, глядя вдоль комнаты на резную дверь, по которой осыпались дождем золотые виноградные гроздья.
— Сожалею, но я не играла, господа.
Развел руками Строганов, поднял бровь Эльмпт, но распахнулась уже дверь, выросли в ней два розоволицых лакея в белоснежных чулках, и раздалось над их головами:
— Просят к столу!
Фрейлины облегченно защебетали, так и не стерший улыбку с лица Строганов предложил руку Нелидовой, и через пару мгновений в опустевшей комнате только пудреноволосый лакей, осторожно переступая тяжелыми башмаками, гасил свечи. Замешкавшись в дверях, Эльмпт отстал от остальных и, в полутемной предпоследней перед обеденной залой комнате, оглядевшись быстро, исподлобья, шагнул к окну, вслушиваясь в дыхание из-за дрожащей слегка шторы. Левой рукой быстро перебрав фестоны, правой обнял подавшиеся ему навстречу плечи, шепча глухо «tourdie.. froussarde…», шагнул мелко еще вперед, под ладонями ощутив теперь не шелк, а бархат. Сбрасывая занавесь за плечи, назад, наклонился, впился зубами чуть выше ключицы, ловя жадно, вплотную у уха, стон; уверенно скользнул рукой под бархат, разом перестав чувствовать шелковистость кожи вспотевшими пальцами. Женщина потянулась губами, закидывая ему руку на плечи, но Эльмпт, уже притиснув ее к стене и раздвинув коленом ноги, ощутил вдруг тупое безразличие. Жарко было спине и рукам, пахло пылью, и неудержимо хотелось чихнуть. Он наморщил нос, пытаясь унять позыв, но не смог и, едва успев отстраниться, зашелся в судорожном, выворачивающем кашле вперемежку с чиханьем. Оправившись, принял молча протянутый платок, отчетливо видя в полумраке, как восковеет размягченное лицо женщины. Подал руку.
В обеденную залу они вошли, когда гости только еще начали рассаживаться; ждали императрицу, дважды замолкая и склоняясь навстречу шагам за закрытой дверью, но вошел сначала Нарышкин, прищуривший веселый глаз на куверты, потом князь Платон Зубов, хозяйским жестом указавший на стол. Екатерина не вышла к ужину вопреки всегдашнему строгому правилу — соблюдать этикет непреложнее прочих. Двумя часами ранее, за послеобеденным кофе, вспомнив дословно утренний разговор с Зубовым о непристойных выходках гатчинских выкормышей, с каждым приездом в Петербург все более ненавистных двору, успокоенно и твердо решила: пора доводить начатое до конца, вызвать из Москвы Безбородко, составить завещание. Но после второй чашечки оторопью зашлось сердце, подумать невыносимо стало о ночи, за которую сто раз успеется выговорить все задуманное и от себя самой услышать ответ. Оправив полу капота, встала, осторожно неся чашечку, перешла к туалетному столику, отпила. Зеркало в голубоватом тумане высвечивало французские брокатели с бабочками, раму картины, ниже — беспокойное, подрагивающее лицо… Она свела брови, положила перед собой ровно, ладонями вниз, белые совсем руки и не шевелилась, пока не пропала дрожь пальцев.
Кофе переставлен на вогнутый полумесяцем столик для бумаг; в ряд перед зеркалом выложены пудреницы: все не то, не то, щеки станут после пуховки мертвенно-белыми, желтоватыми, а то и начнут отливать синевой. Немного румян, а пудры пусть не будет вовсе! Вошел бесшумно — или она не расслышала? — князь Платон, стал за спиной, и, подняв глаза, Екатерина улыбнулась: резная рама зеркала пришлась ему поперек лба, будто поднятая маскарадная бархотка.
— Поди к столу, ждут.
— Так ведь ждут тебя, государыня.
— Иди! — потрепала по обшлагу, опустила ресницы. Зубов склонился почтительно над ее рукой.
* * *
Хрустально-ломким февральским днем, одним из тех, когда птицы под ярким, теплым солнышком узнают, что зима пошла на убыль, и принимаются, перекликаясь звонко, прихорашиваться на сверкающем снегу, статс-секретарь Александр Андреевич Безбородко узнал от врачей доподлинно, что императрица не доживет года.
Отослав всех, кто ждал в приемной, статс-секретарь подошел к окну, щурясь на ослепительное снежное сияние, забарабанил пальцами по стеклу. Суетящаяся внизу, у куста рябины, стайка снегирей бороздила снег, бросаясь торопливо за упавшей ягодой; трясся мелко куст от усилий птичек, цеплявшихся за тронутую морозом кисть.
Впервые в жизни был у Александра Андреевича выбор. Прежде довольно оказывалось просто понять вовремя, как поворачивается судьба. Удача выпала единожды: государыня приметила, выделила, остальное все добыто трудом, умением. В дела фаворные Безбородко не встревал, его судьба от взлетов и падений красивых юношей не зависела, его ставка была всегда на единственное непреходящее чувство императрицы: жажду власти. И вот все приходилось начинать заново.
Сын или внук? Петровский акт о престолонаследии действовал, Екатерина могла сделать любой выбор, но всерьез говорить можно было только об этих двоих. Что Павлу не царствовать, решено, кажется: стало быть, Александр?
Когда бы так просто… Безбородко знал, Екатерина прочла перехваченное по случайности письмо внука графу Кочубею. «Все части империи управляются дурно» — это, быть может, она и простила. Но готовность бросить все, уехать в Германию, купить домик на Рейне — никогда. Александру Андреевичу, и не знай он так Екатерины, довольно было молчания ее, чтобы понять цену этим мальчишеским словам. Домик на Рейне… От престола не отказываются, как от лишней чашечки кофе; властвовать Александр будет, но будет ли править, или этим займутся его фавориты?
Безбородко прикидывал конъюнктуры столь напряженно, что в присутствии императрицы стал ощущать порой даже некий пронизывающий ток беспокойства, вне сомнения шедший от государыни. В такие мгновения и находила на него уверенность: кому еще, кроме него, знать все помыслы этой женщины? Но с каждым днем ее молчания вырисовывалось все яснее нечто немыслимое еще недавно: на престол мог взойти Павел. Ведь чтобы стало иначе, следовало нарушить порядок, едва ли не сто лет назад отмененный Петром Великим, но по-прежнему для всех само собой разумеющийся: наследство, будь то дом, сундук со старой рухлядью или населенное миллионами людей государство, переходить должно к старшему сыну. Императрица не делала ничего. Время, отпущенное на раздумье, кончалось.
Снегири кувыркались в снегу, чистили перышки. Рябина, видно, пришлась им не по вкусу, краснели россыпью неподобранные ягоды. С Люберец наползали потихоньку тучи. Александр Андреевич перестал барабанить по стеклу, вгляделся еще раз пристально в даль. День шел на убыль.
* * *
За три недели до Пасхи, самой непогодицей, выехал в Москву из своего имения Александр Романович Воронцов. Не следовало лишний раз дразнить гусей, задавать работу приставленным к опальному вельможе сыскным, да невтерпеж стало провожать день ко дню, радуясь тому лишь, что коротки.
Едущую шагом карету швыряло из стороны в сторону по глубоким, не просохшим от талой воды колеям. Александр Романович локтем придерживал на сиденье ларчик с письмами, который не велел убирать в короба. Перечитывать дорогой не собирался, просто не хотел, чтобы лежали меж прочих вещей — плотные, на сгибах протершиеся слегка, листки петербургской почты, в которых именовали его сиятельным и все о чем-то просили; глянцевито-вощеные, как крахмальное тонкое полотно манжет — от брата, из Лондона; полупрозрачные, розоватые — Катины. Были и три письмеца, оказией доставленные из Тобольска, от Александра Николаевича. Два — с благодарностью, последнее — деловое, заботное. Право, Радищев остался самим собой. Едва год минул, как за благо великое почитал дозволение из Иркутска, от Пиля, жить без надзора каждодневного, книги держать — и вот уже будто и забыл звание свое нынешнее: сосланный. Смертью видного купца Шелехова озабочен, доходы Кяхтинского торга посчитал… Едва ли не за весь край Сибирский мыслит, Америку с Китаем прихватывая. Вот бы кого в Иркутске губернатором держать!
Воронцов усмехнулся невесело. За то и полюбил когда-то провинциала этого, просителем явившегося. Тогда, понятно, ни о чем, кроме куска хлеба для семьи, Радищев не помышлял, таможенную службу исполнял не за страх, за совесть, но было, видно, в нем что-то не рабское… Из юношей, с гордым челом являющихся требовать, чтоб им немедля предоставили право мир спасать, толка никогда не выходит, все они, смотришь, через год-другой обратились в картежников да искателей невест. Надо ведь: за собственную судьбу не держа ответа, мнят другими править! В Радищеве иное: не гнушаясь малого дела, видел всегда в нем еще и частицу большего. Вот и теперь, куда проще бы ему возненавидеть все и вся, махнуть рукой на судьбу российскую, раз уже не суждено земле этой лучшей доли. Книги дозволены, читай себе, хоть журналы американские, Франклина… На заокеанских вестях и сошлись когда-то Воронцов с Радищевым, благо Российской империи тогда не только Вашингтон с Хэнкоком, но и нечестивый Пейн другом считался. Но теперь ли, тогда сплетнями заморскими жив не будешь. Есть несчастная порода людей, которым не дал Господь способности, в обществе людском непременной: знать свой шесток. Вот этого-то ни сын канцлера, ни провинциальный дворянчик из Саратовской губернии и не умели никогда.
Карету тряхнуло. Александр Романович виском задел раму окошка, вдохнул со свистом воздух. Хотел было шнурок дернуть, остановить, да боль, резкая сначала, отпустила. Достал платок, смочил из фляжки, приложил. Вытер шею манжетом, поежившись, расстегнул влажный воротник. Пустое.
В Москву он ехал без задумки, просто опостылело бирючье деревенское житье. Два месяца в имении отошли за край памяти, будто и не были, примерещились, едва карета, миновав притулившееся у развилки кладбище, вывернула на Казанский тракт. Кажется, и не уезжал от глупого, мелочного надзора, суеты, сплетен, а только, сидя после обеда в кресле, рассудил: как вышло бы, коли бросить все это, пожить в деревне.
Остановить велел перед самой заставой. Достав сам из короба под сиденьем, сменил рубашку, оправил не спеша манжеты. Поглядевшись в зеркальце, висок тронул пудрой. Синяк был едва заметен.
…Видеть Воронцов никого не хотел. Москва Москвой, но слушать всякую чепуху, зевок давя, смотреть вежливо в чьи-нибудь пустые, как донце перевернутого подсвечника, глаза — увольте. Дня два он посидит дома, не выходя, в дальних покоях, журналы старые почитает, пожалуй что и «Аглаю», в деревне вспоминалось кое-что оттуда, а послать привезти все откладывал. Вот и перечесть теперь дивную концовку оборванного загадкой «Острова Борнхольма». Потом дойдет черед до людей.

Романтичный наш император - Яковлев Лев Сергеевич => читать онлайн книгу далее

Комментировать книгу Романтичный наш император на этом сайте нельзя.