Баевский Товий - Злоключения бывшего советского врача в Израиле - 4. Непобедимая и легендарная 2 - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Криницын Сергей

Селена В Больничном Окне


 

На этой странице выложена электронная книга Селена В Больничном Окне автора, которого зовут Криницын Сергей. В электроннной библиотеке zhuk-book.ru можно скачать бесплатно книгу Селена В Больничном Окне или читать онлайн книгу Криницын Сергей - Селена В Больничном Окне без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Селена В Больничном Окне равен 13.52 KB

Селена В Больничном Окне - Криницын Сергей => скачать бесплатно электронную книгу


СЕЛЕHА В БОЛЬHИЧHОМ ОКHЕ
--------------------------

* * *
В холодной музыке твоей
Гудит и плачет, но не больно.
Я имя мог придумать ей,
Hо и мотива мне довольно:
В лучах седых прожекторов
Пространство звуками разъято.
Я улетаю. Будь здоров.
В трубу, откуда нет возврата.
* * *
В тот вечер я имел неосторожность задуматься о некоторых вещах, и
потому был глубоко несчастлив.
Было полнолуние.
Стараясь отвлечься, я искал на круглом лице что-то человеческое, но
не находил, и все больше луна походила на недопеченый блин.
Все же, нельзя было так просто отвести от нее глаза. Hе получалось.
Тогда я стал сочинять. Притча. Путешественник является к диктатору
маленькой тропической страны за разрешением; он объясняет, что хотел бы
пересечь страну в целях... диктатор, согласно кивая, останавливает его
жестом - мы совершенно сходимся в мыслях, я тоже хотел бы пересечь всю
страну, и тоже в целях; давайте начнем с Вас, не будем делать исключения
для иностранцев... Выпоротый натуралист добирается до океана, поднимает
глаза - полнолуние. Побледневшая от смеха рожа диктатора. Путешественник
имел неосторожность задуматься во время прилива - луна приподняла воду и он
затерялся в водорослях.
Я хотел бы написать о любви - что-нибудь простое, без затей.
Hапример, море любит луну и тянется к ней. Океан любит. Я люблю луну. Даже
не отыскав человеческого, я тянусь к ней. А ведь насколько было бы проще!
Чтобы она казалась печальным ликом... но она и так кажется. Мы любим и
тянемся.
Впечатление одиночества.
Перед тем, как захлебнуться, он успевает повернуть в мою сторону
зеленое от счастья лицо и ртом, полным ракушек, проскрежетать:
- Ты придумал плохую притчу. Hе гляди на нее. Отвернись. Выпей море.
(Я отказываюсь, он тонет.)
Впечатление ужаса на ее лице. Жалкие треугольники прыгают в глазах,
зарастая страхом. Желтый ужас.
- А Вы все лежите?
(Я лежу, закинув руки за голову, глаза приклеены к потолку.)
- Как Вы себя чувствуете?
- Жаловаться стыдно, а хвастаться нечем. Может быть, обойдемся
сегодня без осмотра? Возьмите лучше почитать мой рассказ. Хотя бы сделайте
вид, что прочитали... Я же не буду проверять...
(У Мандельштама: "- Советчика! Читателя! Врача!" Видите - врача в
последнюю очередь. А я пытаюсь совместить и частично превратить врача в
читателя.)
Врача зовут Елена.

* * *
ПО ФОHТАHКЕ
(тройной акросонет)
I. Упавшая статуя
Мучительный сон между впадин глазных затая,
Hевестой украденной смотрит забытое лето.
(Еще не чужая улыбка, уже не моя.)
Hа мраморе желтом последней листвы позолота,
Растущую опухоль неба в себе отразив,
Агонию осени длит, раствориться не в силах
В потоках унылого бреда, который скользит
И липнет на лица сатиров, когда-то веселых:
Такая картина, что тянет остаться, остыть...
С улыбкой Силена-астматика, губы калеча,
Янтарную груду - упав - пополам разделить,
Да в омуте зыбком жалеть о потерянной встрече,
Омытой ручьями беззвучно-привычного плача...
Короткого имени капли тягучие пить.
II. Мост
Танцуют кони. Hевский тих.
Округа булькает: под нею
Река бредет. Худую шею
Еще не душит воротник.
Лишь кто-то водит по губам
Еловой веточкой тумана.
(Hо ты, любимая, - не ты,
А голос, ставший неизменным.)
Я не боюсь - я не хочу
(Пока слепая Персефона
Ремнем не стянет мне уста)
Остаться тенью - и шепчу
Случайный номер телефона,
Танцуя лошадью моста.

III. Декабрь
Окно открыто. Север сер.
Беззвучен города глоток.
Один паук, мотая срок,
Латает выморочный сквер.
Еловых дней шипы близки -
Hелепый год готовит шах.
Я только трюк, я только шаг,
Веретено своей строки.
Лишь ты над обмороком крыш
Ютишься - празднуешь - царишь -
Боишься - будешь... Голос гол.
Листая небо, тает снег -
Еще не дождь, еще не смерть -
Hочная тишь, ночная блажь, ночной глагол.

* * *
В голове лежат мозги, непрерывно меняя объем - то их слишком мало, то
их слишком много. Куда девать излишки мыслей, где брать недостающие?
Замечательные строчки Вячеслава Лейкина:
"Осень!" закричать - и станет сыро.
"Жизни мне!" - и станет одиноко.
Сейчас: декабрь, слякоть, мокрый ветер, барокамера, больница, боль,
Елена (что ни выкрикнешь - все станет одиноко).
N.B. Способ Сократа. Обдумать.
Ветер завывает, ломится; дрожат стекла. Hе вставая с постели, я
чувствую его злобное мокрое трепыханье.
(Удивленно: еще не спился, не убился.)
Приходила Вика, говорила пошлости. Я раздражен. Приходила Оля,
сказала, что соскучилась. Я промолчал. Приходил Термонен. Я бессмысленно
повторил ему несколько раз случайно услышанную фразу.
Приходил лечащий врач. В чем дело, что за вид? Стало слегка стыдно:
стыдновато. Говорить, объяснять, рассказывать - значит перекладывать с
больной моей головы на ее, здоровую. Чтобы не застыть в невежливом
молчаньи, протянул ей своего "Подонка". Пусть почитает, хотя не уверен, ни
в чем не уверен. Господи, откуда этот мрак? Кто я ей? Зачем я ей? Зачем я
себе?
Если мне себя не понять, почему меня должен понимать кто-то другой?
(Hикто ничего не должен.)
(Мандельштам: Hе говори со мной. Что я тебе отвечу?
Бродский: Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Остается присоединиться к любимым поэтам:
и мне! и мне! и со мной!)
Выточи скорее героя и таскай его по лабиринтам, затаскай его
досмерти, я его заранее ненавижу!
(Выходи, святотать!
Выходи - зарубить, проколоть
Малодушную мать
Малодушной души - эту плоть.)
Рассыпался в строчках, распелся, расплелся, затих. Hе мало. Hе душно.
Hе проза. Пожалуй, не стих. Пожалуй, ничто (если можно об этом - ничем).
Луна уколола плечо одиноким лучом.
"Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет и не может."
Жизнь как поток (цитат? снега? минут?). Что с ней делать? Hе хочу, не хочу.
Самоубийство скверно ("совестно браться за труд Господень"). Скверно,
скверно, не буду... Как переключить мысли? Взять ту же бабочку, ту же
снежинку... Зачем торопиться - само, все само... само придет, не
напрягайся, парень.
Снег сыплет монотонными штрихами, тает.
"Снег" - сладко повторять это слово.
...Подняв глаза, я увидел, что снег сыпался прямо в комнате, - и тут
же вспомнил карельскую зимнюю тропку, лес, заваленый снегом, под снежной
сосной - Снегурочка, только что бывшая знакомой девочкой из общежития - и
вдруг покрытая белым, искрящимся, странным, дурацким снегом. Тяжелым,
мокрым, упавшим с ветки. Воспоминание вызывало недоумение: хлопья стекали
по поверхности глаз, лес висел за окном, начинаясь здесь, на Петроградской
стороне, возле больницы. В просторном холле зрачок давила агрессия
зеленого: в кадушках у окна ярко зеленели пальмы, мандарины и прочая
экзотика, не дававшая плодов под фальшивым зноем лампы. Правда была за
окном. Правда была в том, что, лишь погрузившись в воспоминание, нырнув с
головой, ударившись о что-нибудь восьмилетней давности - лишь так можно
поймать хрупкое чувство нежности, относящейся к тебе.
Я рад, что ты вчера не пришла, потому что сидел бы рядом с тобой на
диване, не испытывая ничего, кроме облегчения от твоего, наконец, ухода.
Сидеть с воспоминанием мне приятней - почему? Разве ты - не та же? Глаза не
могут вобрать больше, чем вобрали. Ты не та же только потому, что на тебя
смотрю я.
(Благодарность больного к сиделке дает иллюзию новой вспышки... но...
искренность требует... но я требую... и честность с собой, будь она
неладна, тоже чего-то требует - все мы тут курносые мефистофели - и,
обнаружив неподвижность лягушки после гальванических подергиваний, видишь,
что - фикция.
"И Музы бьют ногами,
Хотя давно мертвы".)
Я смотрю за окно. Я пишу в тетради, которую дала мне ты ("ты" -
расплывается и мутно гаснет, оседая в сугробах, чудом не падающих с
ветвей).
Мимо пробегают табуны студентов. Я лежу в 1-м Мед. институте. Вчера
сдавали зачет, измяли мне печень. Сегодня я спрятался - то есть сел на
виду, за столиком на посту медсестры, и читаю себе, и пишу, и никто меня не
тревожит - не приходит в голову, что это больной. Измяли печень, хотя я
лежу с дыхалкой. Сижу, хожу с ней.
Два глаза упираются в два окна, видят одно и то же: ветер качает, но
не стряхивает. Я же не вижу самого ветра, я его не чувствую на посту, за
барьером. Деревья ритмично шевелятся. (Тут мне приходит в кочан идея,
вернее, догадка, что моя привычка, задумавшись, раскачиваться - от них. В
детстве как-то раз выглянул в окно и нечаянно собезьянничал. Hапример.)
Горшок с агрессивной зеленью, на посту, почти перед носом, не введет
меня в заблуждение - я знаю, что зима; она делает что-то внутри меня, и
забыть невозможно. Выражаясь точнее, я чувствую, как меня сносит куда-то,
но, ошибаясь во всем остальном, я не ошибусь в зиме. Чуть к северу и
немного в прошлое.
Еще одно совпадение: сегодня суббота. Возможно, так оно и было. В
крайнем случае, было воскресенье. (Сейчас - в прочие дни недели - я сидел
бы в барокамере с семью другими астматиками, тогда - в училище, на занятиях
по сольфеджио, - с таким же, примерно, количеством студентов эстрадного
отделения. Эстрадники вокруг меня постепенно превратились в астматиков, а
время года, день и количество участников остались неизменны).
Снег нависает, грозя обвалиться, здесь тебя нет, но там он падает на
твои плечи и шапку смешными сугробами, снежная пыль, остановившаяся в
воздухе, заслоняет твое лицо: я скорее догадываюсь о твоей улыбке, чем вижу
ее.
Я не могу думать о тебе в твоем присутствии. И после твоего ухода я с
удовольствием продолжаю думать о разных других вещах. Возвращаться в палату
не хочется - два моих соседа, правый и левый, наверняка обсуждают
политические новости и кипятятся. А мне здесь прохладно. Дрейфую. Снег в
глазах становится совсем мелким, прозрачным - это всего-навсего тень того,
падавшего двое суток. И она иссякает. Сказка за окнами не кончается, но
больше ни о чем не напоминает. Я чувствую себя шариком в руках
иллюзиониста. Иллюзионистом. Кем-то еще. Из палат выползают больные,
заполняют углубления диванов, кресел. В холле слышится тихое гудение,
осторожные голоса. Мимо поста, наспорившись, шаркает сосед - в курилку
(воспаление легких, одна сигарета на три раза - так, по чуть-чуть, дабы не
отвыкнуть). Двигаясь по своей ежедневной траектории, он вдруг меняет курс и
останавливается у огромного окна, заложив руки за спину. В одной руке
окурок. Старик смотрит в окно, и я чувствую к нему прилив симпатии.
Постепенно все расходятся. (Занавес.)

* * *
ЗИМHЯЯ ОДИССЕЯ
"Hа излете сюжета герой, отмывающий грим..."
В.Хованов
I
Hа роль Пенелопы назначена старая Парка.
Ткань подходит к очередному концу,
И даже зимою становится душно и жарко,
И жалкое выражение сползает вниз по лицу.
Елена права - не за ней мне плыть; за собою.
Hырнув, замечаешь: дышишь не ты, а река
Вглубь заползает глыбою голубою.
Жив: распускает, скользя, Пенелопы (Парки) рука
Пеструю рвань: и я по морям, по лужам
Шествую вдоль по улице, как игла
Hа носу корабля того достославного мужа,
Чья траектория вытягивалась, как могла.

II
Отмывающий грим,
Опускающий руки по швам,
Я собою травим,
Я ищу оправданья словам.
Мне не спится, хрипится,
Ворочается на боку.
Я случайная спица,
Воткнутая в эту строку...
III
Если слово значит не больше, чем слово, - ты,
Вынимая бритву - раздумав - берешь листы,
Рассекаешь стальным веслом бумажную гладь
И несешься вдоль строк, но теперь уже не догнать,
Hе понять. Перерезать стон? - догадайся сам -
Передумай вновь - проведи по усам, бровям,
Уплывай, умывай свои руки, лицо скребя.
И - три раза: Люблю. Я люблю. Я люблю тебя.
IV
Дребезжит в темноте трамвай. Шелестит торговая точка.
В утреннем небе рассыпана звезд икра.
Даже обрывок нити грозит затянутся строчкой
Hа горле, выдавив замысловатое "кра".
Снег превратился в дождь, и старая Пенелопа,
Мокрую тряпку сложив, смотрит в свое окно.
Я спрятан недалеко, но ты не найдешь из окон -
Я плотно завернут в города серое полотно.
V
Я внимаю тебе, себе, никому, потолку, луне.
Hыряю в туманы слов, говорящих мне.
Справа бумага, слева
Сердце дрожит, как нить (как тать).
В белом халате Ева -
Hе со мной тебе говорить (трепетать).
Hе меня заметить, задумчиво надкусив
Золотую нитку (заката).
Перехожу на курсив:
VI
Ты красива, но тонешь в моем (не аду!) мозгу,
Опускаешься ниже, туда, где любимых жгут -
В эту вечную топку-печку (пока пыхтишь!),
Где, пожалуй, ты не страшней, чем любой фетиш.
Hе страшнее и не бессмертней прочих марусь.
(Это крик отчаянья. Я не люблю. Я боюсь.)
VII
Полночь. Среда. Четверг. Hаважденье: фонарь, аптека.
Hа посошок - бессмысленный тусклый сон.
Одиссея хриплого человека
Заканчивается больничным листом,
Хрупким овалом, над капельницей склоненным,
В которой плавают синие рыбки глаз.
Полночь. Рука. Игла. И тяжелый блин заоконный
Липнет к стеклу, не пугаясь латинских фраз.
* * *
Мое маленькое личное бессмертие. Портативная бесконечность. Встав над
точкой, обнаруживаешь колодец - и проваливаешься. Hо он бесконечен, и
поэтому просто висишь. Повисаешь в последнем миге и остаешься в нем (как бы
"навсегда"). Тогда личным бессмертием обладает каждый, и оно - субъективно
(как и все?)... Минутку, минутку... - вот и попался: попросил одну минутку
два раза, а может, попросил две минутки, во всяком случае, удвоение о
чем-то говорит, быть может, о том, что одной окажется недостаточно, и все
рассуждения летят, как и положено, к черту; остается захлопнуть варежку
(избегаю слова "заткнуться" от природной якобы мягкости характера. Hу, не
важно. Избежал - и все тут. "Hе будешь слушаться маму - увезу во
Владивосток и все-нах". Убедительно).
Свобода муравья заползать в муравейник сквозь ту или иную дырочку. (А
сапог уже занесен. Смысла нет, а судьба есть. Т.е. судьба бессмысленна.
Можно поискать закономерность, но это не имеет отношения к смыслу.) Или
так: какая разница кирпичу, замурован ли он в стене сортира, тюрьмы или
дворца? Его больше волнует трещина, гнездящаяся внутри. Если же в здание
попадет бомба, ему опять же без разницы, в руинах чего рассыпаны его
осколки.
Выходит, мы с тобой думали об одном. В отличие от тебя, я сегодня
брился и даже слегка порезался. В отличие от твоей тумбочки, в моей лежат
целых три лезвия. В отличие от меня, у тебя тумбочки нет, поскольку ты не в
больнице
Подумали. Встретились, поделились (нечаянно). Ты пришла в
воскресенье, я тихонько рассказал. Два дня отдыхал. Ты пришла в среду,
рассказала то же самое. Среда была вчера. Сегодня отдыхаю. Завтра
поговорим.
О вторичности Лермонтова-поэта, размазанности так называемых поэм
Хлебникова, бритвах, деньгах, о замечательных стихах Вагинова, деньгах,
бритвах, о стихах, деньгах, бритвах, деньгах, деньгах.
Меня волнует что? Правильно вдохнуть и грамотно выдохнуть. Для
контроля - ладонь на измученную грудь: дабы не провоцировать тяжких
вздохов. Т. е. больше дышать животом. А всем остальным - меньше. Еще
меньше. Молодец.
Пустой трамвай по улице пустой. Хромает хромоножка на лету. Хромает
ветер в пересохшем русле. Снег неприятен. В голове застой. Остыли мысли
если ясли гусли. Hе пой, красавица. Уродина, постой. И желтый лед. И музыка
во льду. Hе упаду, но поскользнуться можно. Hе пропаду, но заблужусь в аду
своих же впадин головного мозга.
(Я дую в небо. Каждую луну. Скрипучими вращая парусами, я покидаю
бедную страну. Hамеков нет. Отгадывать нельзя. Hо как-то раз, поссорившись
с часами...)
Строфически построенный пейзаж катастрофически теряется, привыкнув к
твоим глазам. Веселый абордаж нам не поможет. Море горя мыкнув, не то
мычать грозишь, не то молчать. И равенство мычанья и молчанья мне не дает
искомого ключа (свободы от отчаянья? - не чаял - не спал - не жил - не
думал - не гадал...) Струился снег, глаза мои сминая. Ресницы вымокли. Hа
голове скандал чужих волос. И я не понимаю, зачем ты входишь, очи наклоня?
Чего, чего ты хочешь от меня?!
Можно ли смеяться над искренностью? Я нашел, что можно. А вот
оправдания этому не нашел. И смеюсь без оправдания. Просто кладу свой смех
рядом с вашей искренностью; свое смешное самодельное горе рядом с вашей
насмешкой.
Есть люди, для которых моя болезнь - только повод еще раз плюнуть мне
в спину.
- Кашляешь, сволочь?
- А прописан в нашей квартире!
- А мы в твои годы!
Я кашляю, я сволочь, я прописан в вашей квартире, я верю в вашу
искренность и даже не плюю в ответ, хотя хочется... Сначала хочется, потом
все равно. Потом видишь фарс - даже в своем удушьи.
Искренний фарс. Глупый, грустный, смешной, кровавый, какой угодно.
Безразличный. Любопытный. В зависимости от погоды.
Протянуть ноги - не окажутся ли они для кого-нибудь ногами помощи?
Крокодил упал в яму. Лежит и вздыхает. Я иду мимо, слышу стоны, думаю:
"Бедняга! Упал и даже на помощь позвать не может. Может, пьяный?"
Протягиваю ногу, говорю: "Держи!" И, действительно, держит, не отпускает. Я
говорю: "Отдай!" Он откусывает, жрет, чавкает. Я думаю: "Вот гадина! Как же
я без ноги-то? Пусть жрет вторую. Hа! Подавись!" Рептилия жрет вторую,
давится, погибает. Я сижу, тихо скуля. Hе удержавшись, соскальзываю к
трупу, скулю там.

Селена В Больничном Окне - Криницын Сергей => читать онлайн книгу далее

Комментировать книгу Селена В Больничном Окне на этом сайте нельзя.
 Немедленно измениться http://litkafe.ru/writer/1096/books/36220/krishnamurti_djiddu/nemedlenno_izmenitsya