А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

накануне вечером выстрелом в лицо был убит мужчина. Это произошло вблизи вокзала, на популярной в городе Миттермейер-штрассе. Но ведь Гейдельберг не Берлин и не Франкфурт, и поздним вечером горожане сидят по домам. Вот очевидцев и оказалось удручающе мало.
— Они видели мужчину, то есть еще одного, помимо жертвы. Более точных показаний практически нет. Первый очевидец сообщил о вспышке от выстрела. И о том, что он заметил бегущего мужчину, одетого в черное. В показаниях свидетельницы тоже упоминается темная мужская фигура, но женщина не уверена, был ли выстрел. И третий свидетель видел мужчину: мол, стрелял именно он — «на тысячу процентов».
Подозрительный мужчина, по словам очевидцев, убежал в сторону моста Эрнста Вальца. Вот и все, что нам известно. Время преступления — четверг, 16 мая, около 23 часов. Предполагаемый преступник неряшливо одет, у него длинные волосы и борода. Волосы черного цвета, хотя ночью все кошки серы.
Обер-прокурор Вернц положил на стол тетрадь в дорогой обложке ручной работы и взглянул на подчиненных с таким видом, словно только что зачитал последний приказ из бункера фюрера.
Бахар Ильдирим, единственная в прокуратуре Гейдельберга сотрудница турецкого происхождения — разбуди ее хоть в три часа ночи, она бы пробормотала свое имя вместе с этим уточнением, — молчала. Как показывал опыт, это лучший способ поставить на место шефа, сбить с него ненужный пафос.
Впрочем, Вернц обращался не к ней одной. Рядом с Ильдирим сидел новый коллега, доктор Франк Момзен, ТОТ САМЫЙ новый коллега. Он появился в прокуратуре первого апреля, а к середине месяца все дела были расставлены в алфавитном порядке впервые после переезда в нынешнее здание. (Переезд состоялся в семидесятые годы, во время нефтяного кризиса.)
— Вообще-то не наше это дело, однако Момзен в пятницу…
В конце апреля гейдельбергские органы юстиции впервые после долгого перерыва отправились в совместную поездку. (Они посетили художественную галерею в Карлсруэ; Ильдирим, когда ей срочно понадобилось в туалет, по ошибке налетела на перспективное изображение длинного коридора.)
— Добрая воля-то имелась, но долгое время в нашем коллективе не находилось человека, который взял бы в свои руки организационные вопросы, вот как теперь коллега Момзен…
В газете «Рейн-Неккар-цайтунг» каждую неделю стали появляться статьи, рассказывающие о различных отделениях местного ландгерихта — земельного суда: «Семейный суд. Наша цель — правосудие без приговора», «Экономическое отделение. Черные овцы пожирают рабочие места», «Суд по делам молодежи. Убеждать, а не карать».
— С тех пор как Момзен отвечает за связи с общественностью, мы превратились прямо-таки в поп-звезд. И делает он это сверхурочно, в свое свободное время…
— Этот прохвост влезет без мыла в любую задницу проворней, чем Мик Джаггер в очередную групповуху. — Эта фраза прозвучала не в стенах Дворца правосудия, а на кухне. Ее пробормотала Ильдирим, когда сидела за столом и курила. После чего добавила: — С бешеной скоростью.
Потом она молча прислушивалась к писку и шуму в левом ухе; они вновь усилились после того, как новенький стал набивать себе цену…
— Фрау Ильдирим… — обратился к ней с улыбкой шеф. При свете настольной лампы поблескивал волосок, росший у него на носу. — Вообще-то это ваш случай, и вы, разумеется, можете приниматься за работу. Хотя коллега Момзен тоже проявляет к нему большой интерес. Ему не терпится поработать над настоящим, сложным делом…
— Я ничего не имею и против разборок между завсегдатаями злачных мест, — отозвался тот. — Там осечек не бывает, можно штамповать отличные обвинительные заключения… — Он от души рассмеялся. — Вот на прошлой неделе в Хандшуссгейме, в «Гильбертсе», один тип запер в клозете своего дружка, а потом отмолотил его. То-то он удивится, когда мы вкатим ему помимо злостного хулиганства еще и «незаконное лишение свободы».
Вернц с готовностью заблеял, вторя смеху Момзена.
— Отлично, да, незаконное лишение свободы, почему бы и нет, почему бы и нет, — он с шутливой многозначительностью поднял палец. — Похищение человека!
Уже за одну эту высокомерную интонацию Ильдирим с удовольствием надрала бы этому мальчишке задницу.
— Район называется «Хандшусгейм», с одним «с», а не с двумя. Не так воинственно, как вы думаете: от слова handschuh , а не handschuss . — Она как бы со стороны услышала свой голос и сочла его излишне нервным. — Сама я не стремлюсь изобретать всякие там оригинальные обвинения. Мне достаточно, если они уместны и соразмерны совершенному преступлению.
Момзен высоко поднял одну бровь. Он был просто образцовым экземпляром юриста, а это означало, что среди нормальных людей он выглядел будто восковая фигура из добрых старых времен. Серый костюм, белоснежная рубашка, галстук, выдержанный в серых тонах, над ним мальчишеская голова с хохолком навозного цвета и очки а-ля Франц Шуберт. Ростом он не вышел, и его черные туфли подозрительно напоминали Ильдирим сшитую на заказ обувь, которая в прежние годы рекламировалась на последней обложке журналов: «За две секунды выше на десять сантиметров».
— Еще шесть месяцев назад Гейдельберг был для меня всего лишь картинкой с почтовой открытки, которые продавались даже в берлинских книжных магазинах под вывеской «Красоты Германии». Тут я охотно уступаю первенство в знании города настоящей уроженке Курпфальца… — При этом молодой карьерист взглянул на нее словно на тайного эмиссара талибов. — Но в остальном, уважаемая коллега, полагаю, что я уже приобрел верный взгляд на ситуацию в городе. Если же в чем-то ошибусь, то вы, несомненно, поправите меня с высоты своего опыта.
Ильдирим улыбнулась так, словно была готова перекусить его пополам.
— Коль скоро вы сами упомянули про недостаток своего опыта в конкретных областях нашей профессии, то, на мой взгляд, получится нехорошо, если одним из первых ваших дел станет расследование убийства. Извините, господин Вернц, но я хочу оставить этот случай за собой.
Шеф был явно удивлен. Сказать по правде, в душе он полагал, что для женщины профессия и так большая честь, а то, что она при этом еще имеет право голоса, казалось ему просто неприличным.
— Ну тогда… — это было все, что он смог произнести. — Ну тогда, господин Момзен, позвольте нам с фрау Ильдирим поговорить наедине. А вы можете… — он взглянул на часы, — …использовать ваше легендарное сверхурочное время…
— Ах, у меня гора работы! — засмеялся Момзен. — Я займусь делами, с которыми мы рискуем не уложиться в срок. Между прочим, уважаемая фрау прокурор, там есть и пара ваших.
— Буду только признательна, — процедила Ильдирим, — я смогу спать спокойно, если нарушители правил парковки посидят два дня за решеткой.
Момзен пожал плечами и поднялся с кресла.
— Если человек не оплатит штрафную квитанцию, мир не станет от этого хуже. Но когда такое творят регулярно и без зазрения совести, а наша правовая традиция, требующая строгих мер, попадает в глазах общественности едва ли не в категорию уголовно наказуемых деяний, то, если не принимать адекватных мер, это нас ослабит. А при слабой правовой системе и мир становится хуже.
— Как ловко он формулирует, прямо хоть сразу в печать, — восхитился Вернц.
Ильдирим между тем с мрачным видом изучала план западной части города и улицы, что вели к реке и мосту. Ее интересовало то направление, в котором убегал мужчина в черном. Придется там побывать.
Когда они остались одни, язык тела Вернца кардинально изменился. Бедра помимо воли хозяина выдвинулись из недр мягкого кресла, дыхание участилось, и в нем появился легкий хрип. Бахар Ильдирим уже успела к этому привыкнуть.
— Вы конечно же помните, что одно из ваших первых дел касалось утопленника? Вам ведь доверили! — Вернц наклонил голову набок и лукаво взглянул на свою сотрудницу. Его непомерно крупная ушная раковина задела при этом ворот рубашки.
— Да, я помню, — ответила Ильдирим и слегка нахмурилась, изображая озабоченность, но не получилось. Было лишь заметно, что она очень устала. — Припоминаю также, что добилась тогда неплохих результатов. И я не уверена…
— Ну ладно, — кивнул Вернц, — Момзен и так достаточно загружен и очень многое делает правильно. Ничего, пускай подождет, когда в нашем славном Гейдельберге случится очередное убийство. Если ему повезет, то не придется ждать еще год…
— Повезет, — презрительно повторила Ильдирим, однако обер-прокурор не заметил ее сарказма.
Вернувшись в свой кабинет, на что ушло некоторое время, так как она сидела в здании семейного суда, Ильдирим с досадой плюхнулась в рабочее кресло. Она злилась на себя. Во-первых, когда-то она проявила великодушие и не стала перебираться в свой отдел, уступив место Момзену. Теперь же все больше убеждалась в том, что совершила ошибку. Во-вторых, у нее и без того достаточно дел. Зачем она взвалила на себя еще и это убийство? Естественно, из чистой вредности. И еще из упрямства, благодаря которому она стала тем, чем стала; оно постоянно толкало ее куда-то дальше. Вот только это самое «дальше» не имело никакой определенной цели. Она гневно встряхнула черной гривой: она вела себя как алчный миллионер, которому все кажется мало, разница лишь в их лицевом счете.
Времени на изучение уже имеющихся материалов по делу у нее сейчас не было; в качестве альтернативы она могла воспользоваться дружескими отношениями с Тойером и его нестандартной командой. После дела о поддельном Тернере она иногда играла с его ребятами в «лифт» — разновидность ската, доступную даже комиссару Хафнеру. Она взялась за телефонную трубку.
— Значит, ты собрался домой. Прямо сегодня. — Хорнунг смотрела куда-то мимо него. Казалось, ее внимание приковано к прудику в ста метрах за спиной могучего сыщика. — Что ж, и на том спасибо, что поставил меня в известность, прежде чем завести мотор. Конечно, тебя не интересуют всякие мелочи, например то, что хозяева вернутся лишь через неделю.
Тойер пересчитывал метелки на стеблях травы.
— Я могу уехать поездом, тогда ты сможешь побыть тут еще пару дней — уже без меня, так что…
Хорнунг сняла очки, словно не желала больше его видеть, да и вообще что-либо видеть, даже прудик.
— Пару дней? Завтра только суббота, я проведу тут в одиночестве половину запланированного времени. — Она немного помолчала и тихо спросила: — Что же все-таки случилось, Иоганнес? Теперь мы опять теряем друг друга. Что мы за пара?
— Нормальная пара, — грустно возразил Тойер. — Мы то ближе друг к другу, то дальше… то есть когда мы удаляемся друг от друга, это означает, что мы снова начнем сближаться. По-моему, с точки зрения статистики это вполне возможно. Зельтманн сообщил мне по телефону, что вчера ночью кого-то застрелили непонятно за что. Это произошло в Берггейме, неподалеку от твоей… — Он испугался, но слова уже были произнесены.
— В Берггейме живет молодая, темпераментная Ильдирим из прокуратуры. — Голос Хорнунг звучал резко и пронзительно — хоть дырки сверли. — Стареющая и испытывающая фрустрацию преподавательница, которая любит определять растения и рассматривать соборы, живет в Доссенгейме. Для меня новость, что ты общался по телефону с Зельтманном. Неужели тебе так плохо здесь со мной, что ты позвонил своему лучшему врагу?
— У меня появилось нехорошее предчувствие, это инстинкт сыщика, — солгал Тойер. В действительности он схватился с утра пораньше за мобильник, вдруг решившись подыскать хоть какой-нибудь предлог, чтобы вернуться, даже если бы Зельтманн сообщил ему, что на фикус, стоящий в кабинете группы Тойера, напали вредители. А тут убийство, вполне серьезный повод.
— Нехорошее предчувствие? Странно слышать от тебя о каких-то чувствах. Ты все выдумываешь. — Она встала. — Ладно. Я позвоню хозяину фермы. После этого поедем в Гейдельберг. И я сегодня же напьюсь. В моей роскошной доссенгеймской гостиной. Над роскошными ночными улицами, где так мало машин… Да, точно, пожалуй, я начну пить. Тогда, может, ты перепутаешь меня с твоим здоровым и молодым коллегой Хафнером. И будешь уделять мне чуть больше внимания.
Ильдирим вздохнула. Шум теперь наполнял всю голову и пульсировал — сигнал Морзе бился между висков, между двух полушарий мозга, которые вели друг с другом затянувшуюся войну. Получить нужную информацию ей не удалось. Старый осел Тойер уехал в отпуск, да и его группа была не в полном составе. Штерн взял выходной, потому что отправился смотреть выставленный на продажу дом. Хафнер сказался больным, и это скорее всего означало, что он пьет, как русский сапожник. На службе находился только Лейдиг, да и тот где-то шлялся либо уже сидел дома — полировал вставную челюсть своей кошмарной мамаши. Неясно, как еще полиция ухитрилась собрать какие-то свидетельские показания по делу. На их месте она, Ильдирим, повесилась бы со стыда.
В 18 часов ей предстояло явиться на собеседование в Управление по делам молодежи. Оставался целый час, и она бегло просмотрела скудные материалы, имевшиеся по делу. Накануне вечером они были получены от дежурного коллеги. Почти каждый вечер в десять часов независимый журналист Эльмар Рейстер отправлялся на небольшую прогулку — по Миттермейерштрассе в сторону Неккара, по мосту Эрнста Вальца, потом по улицам Нойенгейма, квартала роскошных вилл.
Он всегда мечтал приобрести там дом, сообщила его вдова, сдержанно, без излишней печали переносившая утрату. Но для него это была недоступная роскошь: писал он лишь для рекламной газеты и не очень хорошо. Вот практически и все, что известно об убитом.
Свидетель, тот самый, что назвал преступником «на тысячу процентов» зловещего черного человека, имел право вообще не давать показаний. Если верить его домашнему врачу, от волнения у него могло остановиться сердце, вены грозили лопнуть как мыльные пузыри, а межпозвоночные диски сместиться. Тем не менее он решил исполнить свой гражданский долг. Свидетельница хоть и пребывала в полном здравии, но не могла сообщить ничего выдающегося, а мужчина, видевший вспышку от выстрела, вообще тяжелый случай — он моментально раздражался, злился и нервничал, так как рассказал «обо всем» уже «дважды».
Короче, дело зависло с самого начала. Эксперты-криминалисты и судебные медики еще не закончили свою часть работы и называли завтрашний день либо — поскольку впереди был праздник Троицы — вторник. Прокурор Бахар Ильдирим оставила в покое материалы и со стоном взглянула на часы. Потом предприняла еще одну попытку дозвониться в полицию. Теперь ей по крайней мере ответили. Трубку взял Лейдиг. Все-таки Ильдирим иногда везло.
После непременных незначащих фраз, в которые принято облекать служебный разговор — эта часть обычно не удавалась Ильдирим, и нынешний раз не стал исключением, — они перешли к деликту.
— Честно говоря, не уверен, что мы получим этот случай; в данный момент из нашей группы на службе нахожусь только я один. — По телефону голос Лейдига звучал несколько пронзительно и напряженно, словно ему предстояло покаяться в мелком грешке, между тем как его истинная беда заключалась как раз в отсутствии грехов. Ильдирим представила себе, как парень торчит в своем тесном костюмчике за рабочим столом — грустноватая пародия на небрежного профи. — То, что происходит в данный момент, — чистой воды рутина. Пока что идет предварительное следствие — сбор улик, их обработка… Дрессированные обезьяны и то справятся.
— Знаю, — суховато парировала Ильдирим, — я одна из таких дрессированных обезьян. Но что хуже всего, приходится читать эти материалы на коленке. Пока еще очень скудные. Ни у кого ничего не допросишься, все поворачиваются ко мне задом. Господин Лейдиг, вы ведь видели воспаленный зад шимпанзе? И это на государственной службе. Куда прикажете мне теперь обращаться, в какую другую группу? Ведь структура у вас все та же, что и год назад?
Ей показалось, что даже трубка, которую она держала в руке, покраснела от стыда. Лейдиг смущался с такой легкостью и быстротой, что прокурор не испытала удовлетворения от собственной язвительности. К тому же ответить на этот вопрос было не так просто. В начале прошлого года новый начальник отделения полиции «Гейдельберг-Центр» Ральф Зельтманн, смутно мечтая о создании эффективной, современной и квазиделовой структуры, разделил криминальную полицию Гейдельберга на следственные группы из четырех человек. Эти небольшие группы получались порой пикантными по составу. И вот теперь весь кредит доверия со стороны властей был исчерпан, полиция работала плохо, большинство групп не проявили себя, и складывалось впечатление, будто изворотливый шеф не прочь потихоньку, незаметно вернуться к прежним организационным формам, хотя прямо признаться в этом не хочет.
Однако Тойер и его группа, по характеру и привычкам способные ужиться не больше, чем удавы и кролики, посаженные в одну клетку, подружились вопреки всяким социологическим теориям. С другой стороны, глупость подобного административного деления была поистине безмерной, так что никто не знал, чего ожидать от начальства в дальнейшем, скорее всего осенью. Не новой ли катастрофы.
Внезапно связь оборвалась. Ильдирим недоверчиво тряхнула головой — с таким она сталкивалась разве что в фильмах. Она тут же приняла все на свой счет и представила, как какой-то умник, шуровавший в путанице проводов, с кривой ухмылкой перерезает кусачками один из них — мол, сейчас покажем этой турецкой бабе, почем фунт лиха. Впрочем, она знала, что все это чепуха. Над такими, как она, тут измывались более изощренно. Она попробовала позвонить Лейдигу снова — попусту.
Сколько еще у нее времени? Через три четверти часа ей назначена деловая встреча в Старом городе. От бюро до Бисмаркплац не больше десяти минут пешком, а своим размашистым шагом она доходит за полчаса до конца Нижней улицы. Еще попытка. Лейдиг отозвался снова, не без смущения:
— Тут ко мне зашел шеф, то есть Зельтманн, и я как-то инстинктивно положил трубку. Зачем, и сам не знаю… ведь разговор был служебный, ничего личного…
Ильдирим насмешливо тряхнула головой. Поступок как раз в духе мальчишки: таким, как он, постоянно мерещится, будто их застукали на месте преступления. Хуже, чем те, у кого рентген обнаружил в брюхе пять презервативов с героином.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29