А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Пограничник взвел курок и подставил для упора левый кулак под локоть правой руки. Не прищуривая глаза, он прицелился наугад.
Тень автомобиля показалась в поле его зрения. Шульц сделал три или четыре выстрела. Затем перекатился на другой бок, чтобы успеть попасть в машину сзади.
Но стрелять было уже поздно.
4
Взвизгнув тормозами, ярко раскрашенный фургон марки «мерседес» остановился перед филиалом магазина «Тхибо», расположенным в пешеходной зоне Хаттингена. Пока водитель затаскивал в магазин пакеты со свежеподжаренной фасолью, радио в машине орало на полную мощность.
На втором этаже дома напротив одно из окон было приоткрыто. Хриплый голос Адриано Челентано проник в просторную угловую комнату большой старинной квартиры, что с незапамятных времен сдавалась внаем часто меняющимся и самым разным жильцам.
На широкой самодельной постели у дальней стенки заворочалась молодая женщина. В полусне она нащупала сигареты, зажигалку и закурила. В один прекрасный день, поклялась она себе, она сбросит кирпич на фургон этого кретина.
Наконец внизу взревел мотор – потом стало тихо. Наслаждаясь тишиной, женщина закрыла глаза. И тут рядом с нею затарахтела бензопила.
Она вздрогнула и потянула на себя одеяло. Рядом на кровати лежал мужчина, и бензопилою был он.
Как он храпел, чудовище!
По меньшей мере раз восемь за ночь она просыпалась от зверского шума. Она трясла его, толкала локтем в грудь, с трудом переворачивала на другой бок. Но уже через десять минут он опять лежал на спине, и опять работала пила канадского лесоруба.
О боже, с кем она связалась! На десять лет старше, залысины на лбу, по крайней мере двадцать лишних фунтов на животе и боках, очки со стеклами такой толщины что куда там разделительной перегородке в самом солидном банке. Но нежен – этого у него не отнимешь…
Без особой охоты заглянула она вчера между десятью и половиной одиннадцатого к Ине, где слишком уж громко играла развеселая музыка. Она собиралась выпить стакан пива, заставить сделать музыку потише и отправиться спать, чтоб отдохнуть перед началом недели. Потом она увидела этого человека: он сидел один с бутылкой в руке, поблескивая бронированными стеклами очков. Рядом с ним было единственное свободное место.
В течение последующего часа они произнесли друг с другом не более ста слов. А потом он ненароком снял очки, чтоб протереть свои иллюминаторы краешком диванного покрывала, и тут она увидела его глаза: отливающие серо-голубым блеском, слегка прищуренные, чуть насмешливые, чуть загадочные – глаза, перед которыми нельзя устоять.
Через десять минут она взяла его за руку и повела к себе. Из-за его глаз, и потому что было воскресенье, и вообще. Укоризненный взгляд Ины она попросту проигнорировала…
Рената Краузе загасила сигарету и поставила пепельницу на место. Потом спустила ноги с постели, кончиками пальцев нащупала деревянные сандалеты и встала.
Сначала на кухню. Вынуть масло из холодильника, засыпать кофе в кофеварку, поставить вариться яйца. Только после этого душ.
Посвежевшая и уже почти одетая, она вернулась в комнату. Субъект в ее постели еще храпел – должно быть, после Канады он расправлялся теперь с сибирскими лесами. Она стянула с него одеяло и швырнула на кресло.
– Подъем!
Он появился в дверях, когда на первый поджаренный хлебец она уже намазала диетический творог и ежевичное желе. Небритый, нечесаный, но уже совсем одетый.
Рената молча показала на свободный стул с другого края стола, подвинула толстяку чашку с отбитой ручкой, прозрачный кофейник и нож. Пусть сам о себе позаботится.
Человек в очках первым делом опробовал желе, довольно кивнул и нанес почти сантиметровый слой на свой хлебец.
– Сама делала? – спросил он.
– Мать, – ответила она и подумала: как хорошо, что ее не будет целую неделю. Подобные субъекты в тот же вечер оказываются под дверью, уверяя, что всего лишь хотели записать рецепт джема. Если не быть начеку, заканчивается все это в отделе регистрации браков.
Она бросила нетерпеливый взгляд на кухонные часы. Если он сейчас уберется, она успеет еще не спеша почитать «Рундшау» и застелить постель. Она терпеть не могла возвращаться в неприбранную комнату.
Рената демонстративно взяла газету и укрылась за нею. Несколько минут царило молчание.
– В старом греческом мифе, – начал он вдруг, – была царица, которая собственноручно душила любовников на следующее утро. Она могла бы быть твоей прапрабабкой.
Рената невольно улыбнулась.
Но потом резко бросила:
– Она знала за что.
На лице мужчины в очках-иллюминаторах ничего не отразилось. Он взял блокнот, в котором жильцы огромной квартиры записывали, что надо купить, и нацарапал на листке несколько цифр. Затем подвинул блокнот на середину стола.
– Вот. Позвони, когда снова захочется кого-нибудь придушить.
– Немыслимо, – сказала она, проигнорировав блокнот.
Он не стал делать новых попыток, схватил куртку и быстро натянул на себя.
Когда он уже стоял в дверях, Рената сказала:
– Послушай, толстяк!
– Да?
– Ты был мил. Лучше, чем все эти мальчики под Роберта Редфорда. Такие великие соблазнители со всякими неотразимыми штучками.
– Пожалуй…
– Что значит, пожалуй?
Он выпрямился, стекла его очков блеснули.
– Что касается всех этих штучек, то у меня есть глаза, знаешь, на это клюют все. Мой коронный прием – глаза.
5
Когда Пахман выхватил автомат и открыл стрельбу, Грау оцепенел от ужаса. В недоумении уставился он на автомат, сеявший огонь прямо перед его глазами. Он инстинктивно уперся руками в руль, отодвинувшись как можно дальше.
После первой очереди Пахман прижался к нему вплотную, уперся локтями в его руки. Снова застрочил автомат. Крупным планом увидел перед собой водитель лицо стрелявшего: сильно прищуренные глаза, налившийся кровью шрам под левой скулой, плотно стиснутые губы.
Грау боялся пошевелиться. Треск выстрелов, звон рассыпающегося стекла, нечеловеческий крик, скрежет рикошетных пуль – все слилось в какой-то невыносимый вой.
Вдруг стало тихо.
Пахман опустил автомат, рукой уперся в дверцу водителя и рывком вернулся на место, потом подтянул за ствол автомат.
– Трогай! – прорычал он. – Трогай, скотина!
Этот крик вывел Грау из оцепенения.
Он включил первую скорость, отпустил сцепление, одновременно резко нажав газ.
Машина рванула вперед.
Грау вывернул руль влево, поворот на шоссе. Заднюю часть машины резко занесло. На какие-то доли секунды серые дорожные столбики оказались угрожающе близко. Затем машина выровнялась, Грау вырулил на среднюю полосу, они проскочили ресторан, обменный пункт валюты. Восточное направление.
Выезд для грузовиков!
Быстрый взгляд вправо.
Все чисто.
За исключением этой вытянувшейся на обочине тени.
Два сухих щелчка по металлу кузова. Окрик сзади, заглушённый ревом мотора, работающего на повышенных оборотах.
Непроизвольно светловолосый сбавил газ, заставляя себя глядеть на дорогу, только вперед. Снова руль вправо, иначе они угодят в опасный узкий поворот у выезда на шоссе.
– Жми на газ, скотина, газ!
Грау пристроился перед грузовиком с огромным контейнером, ища прикрытия сзади.
Стон с заднего сиденья, там сидит шеф. Вздох, будто кто-то из последних сил пытается противостоять страшной, невыносимой боли. Но Фолькеру Грау теперь все равно.
Быстрее, быстрее, дальше, как можно дальше от этого места!
Плавный поворот влево. Светловолосый направляет машину во внутренний ряд. Спидометр показывает 180. Потом снова по прямой, длинная серая полоса, обсаженная кустарником и деревьями…
Мелькнуло большое голубое пятно, высветились крупные белые буквы: Ахен-Бранд – 1000 метров.
– Тише! – крикнул Пахман. – Давай туда!
– Ты что, с ума сошел? Надо быстрее убираться отсюда!
Человек со шрамом наклонился, вытащил автомат и еще не остывшим дулом ткнул Грау меж ребер.
– Сейчас приказываю я!
Все равно не сумеет выстрелить, подумал светловолосый. При скорости сто восемьдесят. Но было в голосе Пахмана нечто, что исключало возражения.
Тормоз, и снова юз. Почти вплотную к ограждению вписался Грау в поворот, по узкой плавной кривой приблизился к выезду на Ахенское шоссе.
Внизу светофор: красный!
Грау не поверил глазам: прямо перед ними бензоколонка «Шелл», автомастерские «Бош» и отделение «Форда». Дома по обе стороны дороги. Они приземлились в населенном районе.
– Нам надо назад, на шоссе! – крикнул он. – Здесь они нас сразу зацапают!
– Болван!
Пахман хладнокровно изучал указатель на другой стороне улицы. Налево в Ахен – это исключено. Зато направо – Штольберг, Корнели-Мюнстер, Моншау…
– Сюда! – скомандовал он. – По направлению к Айфелю!
Светофор все еще горел красным – вот уже двадцать секунд.
Стон сзади.
Грау обернулся: шеф скорчился в своем углу, глаза закрыты. На лбу выступил пот, губы подрагивают.
А что с Хельге?
– Зеленый!
Пахман грубо толкнул Грау в бок.
– Двигай!
Светловолосый покорно вывел машину на широкую улицу с четырехрядным движением. Но через пятьдесят метров опять светофор: и снова красный!
Грау затормозил, и что-то твердое глухо ударилось сзади в спинку его сиденья. Он обернулся и вскрикнул. Тело Хельге Визнера, потеряв равновесие, ткнулось головой вперед.
Пахман протянул руку. Ухватившись за темные визнеровские волосы, он приподнял голову. Неподвижные, слишком широко раскрытые глаза без признаков жизни.
– Он – он ведь уже… – пролепетал Грау.
– Судьба.
Пахман равнодушно выпустил голову из рук.
– Зеленый. Поезжай не быстрее пятидесяти…
Больше всего на свете Грау хотелось сейчас до упора нажать педаль газа. Но длинный Пахман был прав. Дома пошли плотнее, появились первые, еще слегка заспанные пешеходы. Мчавшийся автомобиль тут же бросился бы в глаза.
Наконец они миновали населенный пункт. Впереди показались густые луга и лес. Грау прибавил скорость и хотел уже усесться поудобнее, как снова пришлось нажать на тормоз – впереди медленно тащилась в гору колонна автомобилей, движение застопорил тягач с низкой платформой, на которой был установлен танк.
Пахман показал налево. Там был указатель: «Штольберг 8 км». Рядом узкая дорога уводила с пригорка в лесок.
– Давай туда!
– Но тут сплошные джунгли!
– То, что надо. Пойми, мы должны избавиться от этой колымаги. Ее ищут сейчас вплоть до самого Кельна. Жми на газ, парень!
С момента перестрелки прошло всего семь минут.
6
Илмаз жил в Хольтхаузене.
Самым большим достоинством поселка для многих его обитателей был разве что открывающийся отсюда вид. Перед жителями верхних этажей самых высоких домов открывалась панорама долины, в которой лежал Хаттинген. Даже металлургический завод Хайнрихса с висящим над ним сероводородным смогом смотрелся отсюда идиллически. Впрочем, у работавших там жителей Хольтхаузена не было на сей счет иллюзий.
К тому же беспорядочное нагромождение спешно возведенных коммунальных построек демонстрировало полную несостоятельность социального планирования. Кроме двух пивных, существовавших здесь с незапамятных времен, поначалу имелась лишь начальная школа со спортзалом и детский сад. Все остальные жившие здесь люди вынуждены были завоевывать в упорной позиционной борьбе с некомпетентными представителями муниципалитета: магазин, медицинскую практику, пункт приема рецептов. Проявлением высшей милости городских властей стала выдаваемая за молодежное общежитие постройка, состоящая большей частью из прессованного картона и потому после первых трех жарких летних дней имевшая тенденцию к самовозгоранию.
Здесь вырос Илмаз.
Вместе с родителями и тремя младшими сестрами проживал он в трехкомнатной коммунальной квартире общей площадью семьдесят восемь квадратных метров. Поскольку девочки согласно строгим турецким представлениям о морали должны были спать отдельно, мальчику для спанья оставалась разве что тахта в гостиной. Однако здесь стоял телевизор, и он практически никогда не бывал в одиночестве.
Писк электронных часов разбудил его около семи утра. Он потер глаза и вспомнил, что сегодня тот долгожданный день, когда они, наконец, отправятся на экскурсию. В тот же миг он проснулся окончательно и соскочил с постели.
Когда он вошел в кухню, Нильгюль, старшая из сестер, как раз накрывал на стол. В шестнадцать лет он уже считался взрослым, и за столом сестры обслуживали его почти так же, как мать – отца.
– Желает ли мой сын кофе?
Илмаз кивнул и потянулся к кофейнику.
Мать не позволила.
– Сядь, я сама. Эту неделю нам будет не хватать тебя.
Илмаз пил кофе. Здесь каждое его желание старались угадать по глазам, зато в школе то и дело давали пинков, и ему постоянно приходилось защищаться от некоторых учителей и от многих учеников. А стоило ему представить что Стефании с шестого этажа в жизни не пришло бы в голову налить брату кофе или выгладить рубашки, мир и вовсе казался непонятным.
– Скоро автобус, – напомнила мать.
Илмаз покачал головой.
– Нас отвезет Гертнер. У него сегодня вечерняя смена.
Мать поджала губы.
– Что с тобой? – улыбнулся сын. – Да говори же.
– Не дело, что ты ходишь к этой девушке. Отцу это не нравится. Ты ведь обещал другой…
– Мать! – Илмаз почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. – Вы сделали это четырнадцать лет назад, когда я не в состоянии был сказать еще ни да, ни нет. Я даже не знаком с этой Ширин, которую вы мне предназначили…
– Но ты не можешь нарушить слово, которое дал твой отец!
– Я не женюсь на той, кого не знаю, – решительно заявил Илмаз. – А что касается Стефании – все совсем не так, как ты думаешь.
– И господин Гертнер может понять тебя неправильно.
Илмаз сунул в рот последний кусок хлеба и запил его кофе. Потом сказал:
– Пойми, в этой стране все по-другому. К тому же ничего тут такого нет…
– Неправда! – воскликнула девятилетняя Айша. – Вчера в подвале, где велосипеды, ты с нею целовался!
Она тут же прикрыла рот рукой и спряталась за Нильгюль, испуганно глядя на мать. Та вдруг постарела на десять лет. Пальцы ее так крепко ухватились за спинку стула, что суставы побелели.
Илмаз встал и положил матери руку на плечо:
– Давай не будем ругаться. Неделю меня не будет – не стоит расставаться в ссоре.
Мать с тревогой посмотрела на сына. Он уже давно перерос ее на голову. Жесткие, почти угловатые черты лица, темный пушок над верхней губой, низкий сильный голос – все свидетельствовало о том, как он повзрослел. И поведение его доказывало, что он все больше ускользает из-под ее и отцовского влияния.
Илмаз был рад, когда наконец натянул джинсовую куртку и взял сумку. Он еще раз заглянул на кухню, прежде чем уйти.
– Будьте здоровы. Салам…
Когда за ним захлопнулась входная дверь, мать накинулась на Айшу:
– Никогда не говори такого больше, слышишь? Никогда! Особенно отцу и его братьям!
Потом она выглянула из окна, выходившего на северо-запад. Там находилась, закрытая высокими домами, реальная школа имени Анны Франк, где учился ее сын.
– Эта девушка, – проговорила она тихо, – ничего хорошего нам не принесет.
7
«Кто рано встает – тому бог подает!»
Такая надпись украшала кафельную плитку, расписанную под голубые дельфтские изразцы и издавна висевшую над столом в кухне Густава Шойбнера. Этого золотого правила тружеников маляр из Ахен-Бранда придерживался всю свою жизнь. Тем приятнее было ему обнаружить в одном из сувенирных магазинчиков в Катвейке-ан-Зе изразец с основополагающим изречением. Не колеблясь, выложил он за него восемь гульденов.
Ровно в шесть Густав Шойбнер покинул теплую супружескую постель. Он разбудил жену, которой, как обычно, предстояло сварить кофе и приготовить бутерброды на завтрак и с собою, потом прошаркал в ванную. Ему было уже пятьдесят четыре – взгляд в зеркало подтвердил, что вчерашний вечер в пивной «Бык» не прошел для его внешности бесследно.
Тем не менее в половине седьмого он уже сидел в кухне, жевал бутерброд с ливерной колбасой и просматривал спортивные новости в «Ахенер нахрихтен». Постепенно, с помощью четырех чашек кофе ему даже удалось привести себя в форму.
Без четверти семь он уже стоял у ворот гаража, рядом с маленьким своим домиком на две семьи на Рингштрассе, пятьдесят четыре. Бодрый и деятельный, он уселся за руль своего красного «форда» модели «транзит», багажную часть которого загрузил еще в субботу. Ведь уже в семь он собирался начать в Фенвегене неподалеку от Штольберга оклеивать обоями симпатичный стандартный домик, приобретенный одним штудиенратом из Ахена.
Осторожно вырулил он свой «транзит» на обочину. Эльза как и каждое утро, мывшая, несмотря на свой ревматизм, ступени лестницы, еще раз помахала мужу. Затем Шойбнер дал газ и повернул в направлении федерального шоссе номер 258. По первой программе радио передавали новые песни Мирей Матье – они задавали хороший тон начинающемуся майскому утру, пусть даже погода вновь оставляла желать лучшего.
Остановившись у светофора на Трирштрассе, Шойбнер ощутил некую естественную потребность. Остатки семи больших кружек пива, которые он позволил себе вчера вечером, да еще утренний домашний кофе делали свое дело.
Зеленый.
Шойбнер свернул вправо и теперь ехал по шоссе помер 258, у светофора он снова затормозил, не успев проскочить на зеленый.
В зеркале заднего обзора он увидел мигалку. За нею пыхтел огромный, оливкового цвета тягач с прицепом. Шойбнер обернулся и глянул через отсек багажного отделения в заднее стекло. За кабиной тягача он разглядел мощные очертания танка. Хорошо, что эта махина сзади, подумал он. На склоне горы наверняка застопорит все движение.
Еще через минуту «форд» выехал из населенного пункта. С высоты холма открывался широкий вид на Ахенскую низменность. Нежная зелень лугов, густые леса и аккуратные крестьянские дворики притягивали в конце недели толпы горожан. Шойбнер тоже любил ездить по этому маршруту. Не зря в автомобильном атласе обозначили его как особенно живописный.
Внизу в долине он свернул в направлении Штольберга. Дорога здесь вела еще немного под уклон, затем в ложбине, у заброшенной печи для обжига известняка, поворачивала влево.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18